Маленькая поющая блёстка

В первый их совместный день в одном классе Бриттани ставит Курту подножку, когда он пытается добраться до своего места. Он опоздал всего на минуту, но все места, кроме одного, в конце класса, уже заняли. И Бриттани, в своей новёхонькой чирлидерской форме, со своей жвачкой во рту, из которой она надувает отвратительные розовые пузыри, со своими идеально белыми кроссовками, со своей ногой, выставленной в проход, которую не замечает Курт, со всем этим она больше похожа на карикатурную школьницу из клипов, которые выпускала Бритни в начале своей карьеры. Курт не знает, как Бриттани оказалась в классе углублённого изучения математики. Их учитель – миссис, от которой пахнет успокоительными. Она объясняет примеры решения логарифмов глубоким дрожащим голосом, больше похожим на дребезжание рельсов, и абсолютно равнодушна к тому, что обычно помогает Бриттани получать оценки, отличные от нулей. Курт запинается о белый кроссовок Бриттани, выставленный в проход между партами, чуть теряет равновесие. Гориллы-футболисты взрываются смехом. Бриттани накручивает прядь волос на указательный палец и улыбается. Упс, слышит Курт, я снова это сделала. По крайней мере, он не упал, как в тот раз, когда Азимио поставил ему подножку на лестнице. Тогда Курт разбил колени, на которых проехался вниз по ступенькам. Кто-то орёт, что если бы Хаммел хоть на секунду перестал так высоко задирать свою гейскую голову, то не спотыкался бы о собственные ноги так часто. Курт уверяет себя, что ему абсолютно всё равно. Колени давно зажили, одежда от слаша давно обсохла, новые синяки, появляющиеся вместо старых, если постараться, можно не замечать вовсе. Если убеждать себя достаточно долго, если стараться не смотреть на себя в зеркало, если переодеваться, не оглядывая себя, то про синяки можно забыть совсем. Можно сделать вид, что их нет. Курт любит делать вид. Это, кажется, всё, чем он занимается, начиная с начальной школы. * Все идеи Курта оборачиваются против него. Все его гениальные, прекрасные идеи, катятся к чёртовой матери, распевая песни и пританцовывая. Как в тот раз, когда он хотел перекроить старые джинсы отца, как в тот раз, когда он пытается сделать что-то интересное из старого свитера, найденного на чердаке. Как в тот раз, когда он хотел стать ближе к Финну, а в итоге практически женил своего отца на матери Финна. Кэрол всё чаще появляется в их доме. Она готовит ужин вместо Курта, она занимает место Курта на диване, это она рассказывает отцу Курта за ужином о том, как прошёл её день. Между Куртом и отцом растёт стена. Курт чувствует себя отважным и доблестным строителем, который усердно ставит один кирпич на другой. Кирпич, цемент, кирпич – смотри, пап, я так отгородился от тебя, ты уже практически не видишь меня. Смотри, пап, я поставил стол, а на стол – табуретку, чтобы построить самую высокую стену на свете, через которую я не смогу перепрыгнуть, даже если очень этого захочу. Смотри, пап, как сейчас ты будешь спрашивать меня о прошедшем дне и делах в школе? У Финна с отцом в тысячу раз больше общих интересов, чем у отца со мной, – кирпич номер пятьсот два, самый любимый в коллекции Курта. Курт думает, что если он постарается, то он сможет стать сыном, которого Бёрт хочет увидеть. Ему нужно всего лишь немного поменяться, это же немного, да? Поэтому он соглашается, когда Бриттани предлагает ему встречаться. Поэтому его рука совсем не дрожит, когда он кладёт её на талию Бриттани. Курт бормочет: «Это то, что нужно, это то, что нужно, я становлюсь тем, чем мне и нужно было быть». * Поцелуи Бриттани распускаются на его щеках, цветут на его шее. От Бриттани пахнет вишней, сладко-сладко, и эта сладость вязнет у Курта на языке, когда она целует его – прямо в губы, касается своим языком его нижней губы. Курт забывается. Забывается на время, пока Бриттани касается своими губами его, пока она кладёт свою руку на его щёку, потом – ниже, сжимает его плечо, царапая через футболку короткими ногтями. Вот как это, думает Курт, чувствовать кого-то рядом с собой. Интересно, каково это, когда при этом рядом с тобой человек, к которому ты действительно что-то чувствуешь. Бриттани говорит: – У тебя отлично получается играть в футбол. Почему ты не хочешь продолжить? Курт кивает. Он хочет. Он ведь очень хочет, так? * Курт поёт ниже, чем привык. Он тренируется делать голос грубее, чем он был до этого, он прячет на дальнюю полку все свои цветные свитера, купленные со скидкой на интернет-аукционах. Себя он прячет ещё дальше. Себя нужно убрать, запереть, никто не должен о нём знать. Рекламные ролики говорят, что всё обязательно станет лучше. Мотивационные посты в фейсбуке кричат, что однажды все смогут полюбить себя. Всё обязательно станет лучше, но Оскар Уайльд уже отбыл свой срок за мужеложство в тюрьме, а Алан Тьюринг уже прошёл принудительную гормональную терапию. Но будет лучше, повторяет Курт, поправляя на плечах свою красную куртку. Когда-нибудь обязательно станет лучше. Ночью он просыпается с мокрым и липким пятном на пижамных штанах, вытирает с шеи пот и тяжело дышит. Ему никогда, никогда, никогда не снилась Бриттани, но зато снился парень из душевой, Тейлор Лотнер и как-то раз даже Хью Лори (тот раз был больше смешным и неловким). Курт трёт лоб, снимает штаны и кидает их на пол, выпутывается из одеяла. Он думает о Бриттани, о том, как это – класть руку на её грудь, проводить пальцами от её ключиц до рёбер, спускаться к животу, к ногам. Думает об их первом разе, торопливом и неловком, о том дне, когда она первый раз расстегнула пуговицу на его джинсах и опустилась перед ним на колени. Он думает о Бриттани и не чувствует совершенно ничего. Но, конечно, это всё из-за того, что он слишком вымотан. Только из-за этого. Бриттани заходит к нему вечером, после школы, и они лежат на его кровати. Бриттани перебирает пальцами резинку на рукаве кофты Курта, улыбается сама себе. – Ты когда-нибудь чувствовала себя так, будто ты всё делаешь неправильно? – Курт отпускает свой голос, и тот становится мягким, податливым, как масло. – Ты так себя чувствуешь? – спрашивает Бриттани, обхватывая пальцами запястье Курта. Курт только неловко пожимает плечами. Что тут можно сказать, зачем тут что-то говорить? Бриттани двигается ближе, она кладёт свою голову Курту на грудь, устраивается удобнее, и Курт вдыхает глубже. От Бриттани всё ещё пахнет вишней, от неё пахнет сладким блеском для губ и немного – парфюмом самого Курта. – Я никогда не думал, что всё будет вот так, – наконец говорит Курт. – Как и я, – бормочет Бриттани. – Но мне хорошо с тобой. Курт кивает. Стена между ним и отцом становится выше и выше, теперь ему приходится доставать стремянку и ставить на стол уже её. Не становится легче поддерживать беседу за столом, не становится легче обсуждать дела в школе, не становится легче каждый день видеть Финна в их с отцом доме. Легче не становится – это то, что Курт успел уяснить раньше, чем закончил начальную школу. * Всё начинается невинно. В хоровой они разговаривают про измены и отношения, и Бриттани спокойно говорит: – Не считается, если делаешь это с кем-то одного с тобой пола. Смех Курта, кажется, застревает у него в горле. Рейчел картинно прикрывает уродливо распахнутый рот ладонью. Финн кладёт свою тяжелую потную ладонь на плечо Курта, и он сбрасывает её, даже не задумываясь. – Да? – переспрашивает Курт. Бриттани улыбается ему, не понимая, почему все замолчали. – Естественно. Сантана так сказала, а зачем ей говорить неправду? Сантана – воинственная поза и неразбавленная агрессия. Она орёт, кричит и ругается, она шипит Курту на ухо: «Кого ты пытаешься обмануть, гейское личико? Меня? Себя?», и Курта бьёт это хуже любой пощёчины, сильнее любого удара, который он когда-либо зарабатывал. Он кажется себе потерявшимся в супермаркете ребёнком, застрявшим посреди полок, уходящих к небу, тянущихся сплошной полосой. Куртка на его плечах становится ему большой, и он тонет в ней. Курт прячет себя в дальний угол, а потом приходит Сантана, вытаскивает его за плечи и выставляет на всеобщее обозрение. И Сантана ни на йоту не отличается от него. – А кого ты пытаешься обмануть? Бриттани? Ты знаешь, что всё это значит. Они оба всё знают. Знают, что это может и должно считаться изменой даже в их с Бриттани отношениях. Знают, что все, кто сейчас в хоровой, смотрят на них, глазеют и ничего не говорят сейчас, но будут мусолить эту тему месяцами. Знают, что Курт останется в футбольной команде, а Сантана и Бриттани продолжат быть чирлидерами. Знают, что Курт и Бриттани всё ещё будут играть в это извращённое подобие «вместе», что Сантана будет дальше играть в лёгкую на подъём чирлидершу из Лайма Хайтс. Они всё знают. И от этого только страшнее. – Ты в порядке? – спрашивает Бриттани этим же вечером. Они сидят у её дома, Бриттани греет руки в заходящем осеннем солнце. Всё, что может выдавить из себя Курт, это невнятный кивок. Он по привычке тянет руку, чтобы обхватить Бриттани за плечи, прижать ей ближе и оставить поцелуй где-то у уха. – Почти год, да? – тихо говорит Курт, и Бриттани кивает. – Как думаешь, сколько мы ещё будем вместе? Вместе, думает Курт, это очень громкое слово. Бриттани сжимает его руку, лежащую на её плече, сплетает их пальцы. – Пока не будем готовы, – уверенно говорит Бриттани, прижимаясь ближе. – Однажды мы все будем ко всему готовы. Красная куртка висит на плечах Курта неподъёмным грузом. Сегодня, Курт уверен, он хотя бы попытается рассказать отцу о том, как прошёл его день. На прощание Бриттани целует его к губы, и Курту всё чудится запах духов Сантаны. Когда-нибудь мы будем готовы, повторяет Курт снова и снова. Рекламный щит в очередной раз обещает ему, что всё станет лучше, и Курт почти верит.