Без начала и конца

      — Да, всё-таки, рассветы и закаты в петле одинаково волшебны, — сказала самой себе Рисса, сидя под тем же деревом, что и в прошлый раз, когда задремала возле озера.       Девушка подтянула ноги к груди, сложив на коленях руки и уткнувшись носом в сгиб локтя. Она задумчиво гипнотизировала воду взглядом, стараясь не сильно глубоко уходить в свои мысли, чтобы не пропустить завтрак. Одного выговора от мисс Перегрин хватило Риссе, чтобы усвоить урок и не повторять ошибок прошлого.       Она казалась достаточно бодрой для человека, у которого была бессонная ночь. Ей повезло, что неприхотливый организм успел отдохнуть за несколько часов сна накануне, иначе девушка не обошлась бы сегодняшним утром только покрасневшими глазами.       Рисса всегда спала очень чутко. Ещё в детстве, живя со своей семьёй, она уже осознавала своё положение в обществе и опасности, связанные с этим самым положением. Отец часто повторял, что у их семьи, как и у множества других, обладающих тайной и властью, много врагов, и от убийства или умышленного «несчастного случая» никто не был застрахован. Маленькая девочка, не до конца понимающая, за что их семье могли желать вреда, долго не могла уснуть после подобных отцовских нотаций, заменяющих сказки на ночь. Ночью же ребёнок просыпался от каждого шороха, замирая с протянутой к тревожному колокольчику рукой. Рисса уже давно не была тем ребёнком, и с любовью взращенная паранойя за сотню лет улеглась, однако привычка ловить звуки всё же осталась с ней.       Поэтому, когда Эмма говорила о том, что сова-Енох может немного мешать, Рисса и представить себе не могла, что он бодрствует на протяжении почти всей ночи, гоняя своих кукол, тихо ругаясь и создавая прочий, что называется, акустический дискомфорт. Всё стихло лишь к самому утру, и девушка, почти не смыкавшая глаз за ночь, сразу же ушла к озеру.       На свежем воздухе Рисса пришла к мысли, что она, наверное, просто так же неинтересна для Еноха, как и все остальные окружающие его люди. Рисса чувствовала себя слегка сбитой с толку его поведением, ведь в первый день знакомства он уже вёл себя так, словно девушка успела грязно наследить в его прошлом. Дети обрадовали Риссу тем, что юноша относится так ко всем, кого знает, и она явно не перешла в его мыслях границу «Я тебя видеть даже не хочу», засев где-то в районе «Ты — ничем не отличающийся от основной серой массы элемент». Эмма сказала, что это было хорошим началом.       За завтраком девушка лишь убедилась в том, что Енох живёт в своём мире, когда тот не спустился на зов мисс Перегрин, которая, кажется, делала это по привычке, не ожидая того, что он действительно сядет за стол вместе со всеми. Это смирение заставило Риссу задуматься, что же было такого особенного в Енохе, если он обладал такими привилегиями. Девушка не знала наверняка, но догадывалась, что никому другому в доме не было позволено вести столь уединённый образ жизни, будучи частью семьи. Вероятно, Еноху многое сходило с рук.       По окончании трапезы мисс Перегрин велела Эмме отнести юноше завтрак в комнату — прямо в комнату! — а Риссе дала полчаса на то, чтобы помочь детям убрать со стола, переодеться в самую комфортную одежду и подготовиться к занятию, обещавшему развить её дар.

***

      Выйдя в сад к назначенному времени, Рисса с удивлением обнаружила мисс Перегрин, рядом с которой топтались ещё и Эмма, Гораций и Фиона.       — Эмма и Фиона совсем недавно взяли под полный контроль свои странности, хотя даже сейчас им есть, куда стремиться. Гораций помогает, когда я не справляюсь с девочками сама, хотя бывает, что приходит просто из интереса. И, надеюсь, тебе не помешает компания.       Рисса тут же замотала головой, уверяя, что её радует их общество. Пример девочек мог хорошо воодушевить её.       Эмма и Фиона творили настоящие чудеса. Девушка наблюдала за ними с неприлично открытым ртом, но поделать с собой ничего не могла. Белокурая красавица увлечённо и с видимым удовольствием создавала огненные сферы разной величины, по одному зажигала на кончиках пальцев огоньки, что давалось ей сложнее, так как эти действия требовали более глубокой концентрации, с которой она имела некоторые сложности, связанные с самой её энергичной и пылкой натурой; после этого, раскинув руки в стороны, Эмма образовала вокруг себя небольшое огненное кольцо, которое обогнуло ещё одно, побольше, и ещё, и ещё...       Влажная трава вспыхивала, словно облитая горючей смесью. Оранжевое пламя внутреннего кольца едва поднималось до щиколоток Эммы, и чем дальше кольцо располагалось от фигуры девушки, тем выше вздымались языки огня.       Шестая огненная окружность вспыхнула резко и внезапно, ослепив яркой вспышкой. Пламя достигало в высоту не менее семи футов, пожирая на своём пути всё, что ему попадалось. Хрупкая девичья фигура скрылась за огненной стеной. Риссу обдало волной жара, и она отступила назад.       Удивительная, живая, разрушительная сила. Эмма была оружием, чей урон не имел равных.       Огненные кольца разом погасли, и Эмма на мгновение пошатнулась. Восстановив равновесие, она вытерла рукавом платья бусинки пота со лба. Гораций записал что-то в большую тетрадь в кожаной обложке, которую держал в руках.       — Шесть колец? Столько же, сколько в прошлый раз, но пламя поднялось выше, — отрапортовал он, подбадривая Эмму.       — Невероятно, — только и сказала Рисса, поймав самодовольный взгляд девушки.       Эмма сделала шутливый реверанс, приподняв обожжённый подол платья. Гораций тоскливо вздохнул, увидев испорченную ткань.       — Было бы неплохо ещё научиться контролировать степень вреда, который причиняет твоё пламя, — Гораций всё ещё не сводил глаз с платья, словно ему самому было больно.       — Не в этот раз, — хихикнула Эмма, смущённо пригладив волосы. Её способности впечатляли, но от себя она ожидала лучшего. Это было похоже на неё — она была упрямой и не останавливалась на достигнутом.       — Упорными тренировками можно многого добиться, — в тоне мисс Перегрин вновь улавливались преподавательские нотки. — Фиона, твоя очередь.       Девочка вступила в маленький круг, где до этого находилась Эмма, и опустилась в том месте на колени, уперевшись ладонями в чёрную землю. Прямо на глазах пепелище стало меняться. Под слоем пепла и соломы что-то зашевелилось, показались реденькие ряды тонких и бледных травинок, но с каждой секундой их становилось всё больше, и вскоре на голом пустыре уже зеленел свежий газон. По всей видимости, у девочек была своя выработанная последовательность действий для их тренировок. Эмма развивала свой опасный дар, задачей же Фионы было восстановление того, что та уничтожала. При этом навыки обеих развивались. Такая схема была простой и практичной.       Ветер подхватит остатки пепла.       — Будто ничего и не бывало, — удивилась Рисса. Стоило моргнуть пару раз, и уже невозможно было точно указать на место, мгновение назад бывшее пепелищем.       — Это ещё не всё, что я умею, — Фиона гордо вскинула нос, хвастаясь.       Она достала из кармана коричневого пиджака горсть семян и кругообразными движениями высыпала их из сжатого кулака, выводя некий рисунок спиралевидной формы. Сверху Фиона присыпала семена землёй.       Её пальцы осмысленно шевелились. По движению её кистей создавалось впечатление, словно она держала в руках по нитке, растущей из-под земли, и будто вытягивала их из почвы. Вскоре можно было убедиться, что девочка действительно что-то старательно тянула, так как маленькие ростки, словно привязанные к пальцам Фионы, робко пробились на поверхность. Они росли и крепли, стебельки обрастали со всех сторон мясистыми листьями, тяжелели крупные бутоны.       Цветы стали закручиваться по спирали, туго переплетаясь стебельками, и разрастались в разные стороны, создавая причудливую фигуру, одну из тех, что украшали сад и дорожки у дома. Всё замерло.       — Давай, Фиона, у тебя получится, — подбадривали девочку все вместе, хотя Рисса даже не имела представления, к чему стремится Фиона и что у неё должно получиться.       Обернувшись и заглянув в глаза каждого, осязая поддержку, Фиона вернула внимание своему творению. Нахмурившись, она сделала резкий взмах руками, и произошло невообразимое. Все бутоны разом раскрылись, разлетелись по сторонам капли росы. Большие голубые, синие, аквамариновые цветы с широкими лепестками трещали и разрывались, являя себя свету. Тёмные стебли гнулись под тяжестью, но распустившиеся соцветия всё равно тянулись вверх, к безмятежному летнему небу.       От такой красоты перехватывало дыхание. Мисс Перегрин склонилась над синим сапсаном — цветы создавали её копию в птичьем обличии. Птица широко распахнула свои крепкие крылья, гордо вытянув шею, и смотрела на всех маленькими цветочками глубокого синего цвета.       Мисс Перегрин бережно прикоснулась к груди сапсана. На пальцах собирались капли росы, скатывались от крючковатых ногтей и срывались обратно к земле.       — Это прелестно, Фиона, — растрогавшись, мисс Перегрин погладила плечи девочки.       — А в прошлые разы цветы не распускалась, — заметил Гораций.       Рисса восхищалась талантами девочек, но радость за чужие успехи ими же огорчалась. Они могли создавать нечто по-настоящему красивое, чего, по мнению Риссы, нельзя было сказать о её собственном даре. Он не был таким… очевидным.       — Твоя очередь! — бодро воскликнула Фиона, оказавшись рядом.       Рисса, наоборот, приуныла.       — Начнём с простого. Расскажи и покажи, что ты умеешь.       Мисс Перегрин, кажется, старалась выглядеть непредвзято, но что-то острое в её взгляде выдавало любопытство в ожидании лучшего. Риссе, к несчастью, нечем было удивлять.       — Что ж, — Рисса беззвучно вздохнула. — Моя странность — перемещать предметы или менять траекторию их движения.       — Телекинез, — вслух обобщил Гораций, одновременно делая новые записи. — Ты можешь задерживать движущиеся объекты, верно? Какова может быть его максимальная скорость? — уточнил Гораций с видом человека, который знает, о чём говорит.       — Моя странность проявилась на свинцовой пуле, — девушка неопределённо пожала плечами. — Я не уверена, но отцовский «Браунинг», который он приобрёл в тысяча девятьсот одиннадцатом, был широко обсуждаем в те годы, говорили, будто он имел невообразимую скорость выстрела, больше девятисот футов в секунду, кажется. Но в сравнение с ним, то оружие было более совершенно. На самом деле, с тех пор я проделывала такой фокус ещё пару раз.       — Ничего себе, — театрально ахнула Эмма, желая подбодрить.       Гораций перелистнул страницу и кратко записал всё, что услышал, поставив в начале дату. Рисса впервые задумалась о том, что у некоторых в доме могли быть календари или что-то подобное, а связь с внешним миром была достаточно крепка.       — Замечательно, — тихим голосом протянула мисс Перегрин в задумчивости. Она не могла составить план занятий с Риссой, не зная, на что она способна.       — Объект должен быть в поле зрения, — добавила девушка.       — А можешь сейчас что-нибудь показать? — попросила Фиона, широко улыбаясь.       Рисса огляделась, ища взглядом подходящий предмет. Она остановилась, увидев Горация — тот тянулся рукой к своей записной книжке, которую оставил на земле, пока затягивал бантик из развязавшегося шнурка. Девушка взмахнула рукой — книжка вместе с пером взмыли на уровень глаз Горация. Жёлтые страницы зашелестели, и тетрадь с довольно современной чёрной гелиевой ручкой, а не пером вовсе, мягко опустились в подставленные ладони, когда отыскалась нужная страница.       — Благодарю, — улыбнулся юноша, поглаживая пальцами кожаный переплёт.       Рисса вновь осмотрелась; на этот раз взгляд остановился на корзине яблок в тени молодого дерева. Девушка подняла десяток плодов в воздух, манящим жестом заставив их выстроиться в ряд и проплыть по воздуху прямо к ней. Поводив ладонью, поменяла местами — от большего к меньшему. Яблоки зависли, покачиваясь в воздухе, словно на волнах, притягательно сверкая на солнце спелыми глянцевыми боками. Самое большое и красивое яблоко уверенно поплыло в сторону мисс Перегрин, и ей ничего не оставалось, кроме как взять его в руки.       — А если увеличить вес? — вдруг предложил Гораций, поднимаясь со своего места. — Фиона могла бы.       — Я согласна, — кивнула девушка, быстро взглянув на остальных.       Друг за другом плоды вернулись в корзину. Последнее вновь взмыло в воздух, отрываясь от ладоней мисс Перегрин, на этот раз зависнув перед Фионой. Девочка направила на него ладони, и почти в тот же миг оно стало трещать, раскачиваться и быстро расти. Когда оно достигло размеров колеса легкового автомобиля, Рисса свела брови, и лицо её выразило напряжение, от которого начинали подрагивать руки.       — Фунтов на сорок потянет, — она заметно раскраснелась и тяжело дышала, стараясь контролировать дыхание. — Давайте ещё немного.       — Не торопись, попробуй его для начала переместить, — посоветовала мисс Перегрин, не отводя взгляда от странного действа.       Сдвинувшись, гигантский плод полетел по кривой траектории, с каждым пройденным футом неумолимо приближаясь к земле. Рисса, выдохнув, рывком подняла его выше.       — Перемещать предмет легче, чем удерживать.       Гораций записал и это замечание Риссы. Хлопнув обложкой, он широко шагнул, а затем снова и снова, отмеряя, пока не поравнялся с импровизированным снарядом.       — Больше пятидесяти пяти футов! — резюмировал он.       — Я хочу попробовать немного дальше, — твёрдо сказала Рисса, разминая руки.       — Если хорошо себя чувствуешь, — позволила мисс Перегрин, подумав. Она старалась держать урок и свой интерес под контролем, хотя, признаться, была впечатлена и хотела большего. Телекинез был серьёзным даром, требующим работы над собой, чтобы сдерживать его случайные проявления. То, что умела Рисса, было отличным началом. Хотя первая имбрина не развивала её способности, она, однако, помогала с ними справляться, а это было и сложнее, и важнее.       — Всё в порядке, — упрямо заверила девушка, переводя взгляд на объект. — Ещё бы чуть-чуть...       Фут за футом, Рисса отдалялась от черты, наспех проведённой Горацием. Девушка поиграла с плодом, то приближая, то вновь отдаляя его. Это давалось ей тяжелее, чем она показывала. Не настолько, чтобы были поводы беспокоиться о том, что она уронит яблоко на голову Горацию и упадёт без сил, но ей уже хотелось сделать перерыв, при этом желание проявить себя вынуждало её продолжить.       Вместо этого Рисса попросила увеличить его ещё. Фиона засомневалась, но поддалась, хотя и она, и мисс Перегрин, и Гораций про себя посчитали эту выдумку лишней. Девушка, желая пересилить себя, могла также самой себе навредить. Эта черта не однозначно плохой или хорошей, и мисс Перегрин всё же настояла на том, что больше таки испытаний не допустит.       — Кажется, это мой предел, — призналась девушка наконец.       — Это хороший результат, — похвалила мисс Перегрин, хотя ни от кого не укрылось сомнение в её голосе — она уже успела пожалеть, что доверилась самоощущениям Риссы. Та, вероятно, была из тех людей, которые требует от себя больше, чем могут сделать.       Эмма и Фиона не прониклись критикой настолько, просто выразив радость за чужие успехи. Гораций с важным видом сделал понятные ему одному пометки в своих записях.       — Я предлагаю испечь штрудель, — предложила Рисса по дороге домой, недвусмысленно поглядывая на громадное яблоко, которое тащила Бронвин.

***

      — Осторожно! — воскликнула Эмма, расталкивая скучившихся детей. В гостиной первого этажа собрались все, даже угрюмый Енох, что-то весьма оживлённо и даже доброжелательно обсуждающий с Джейком. Доброжелательно, разумеется, для него самого. Енох не был тем человеком, который сорил улыбками или лаской; с ним было достаточно и того, что во время разговора он не вскидывал саркастично бровь, не комментировал когнитивные способности собеседника, а в его глазах не отражалось явное осуждение.       Следом за Эммой прошли Рисса и Гораций. Мисс Перегрин оценила их близость, посчитав это добрым знаком. Эти двое быстро нашли общий язык, дружеская симпатия Риссы к Горацию окупила себя с лихвой, раскрыв начитанную и неожиданно шутливую натуру мальчишки. Мисс Перегрин временами подглядывала на них с удовольствием, ведя за руку Фиону. Перед ними же громко топала маленькая Бронвин, которой не было видно за яблоком невообразимых размеров, одни только ноги выглядывали снизу. Её дыхание ничуть не сбилось, а на лице не было и тени усталости. Можно было только гадать, как вся эта сила и выносливость умещалась в таком маленьком теле.       — Кто выпустил это из лаборатории? — Енох неприятно ухмыльнулся, стараясь скрыть интерес.       — Будь повежливее со своим обедом, ты можешь его огорчить! — Рисса вскользь глянула на Еноха, слишком развеселившаяся, чтобы обидеться на его шутку.

***

      — Эй, ты, полегче с ножом, пальцы не отрастают! — наиграно охнула Рисса, приложив руку к сердцу.       — Зато производительность выше, — важно ответил Гораций, не отвлекаясь от измельчения мякоти плода.       — Всё самое страшное позади, ты мог бы сменить тесак на что-то поменьше.       Гораций усмехнулся, но нож поменял.       После короткого совещания идею со штруделем отклонили. Солнце ярко светило сквозь окна, начиная припекать, собравшиеся на кухне щурились, потеряв недавний запал, сменившийся ленивым умиротворением. На смену штруделю пришёл незатейливый, но не менее вкусный пирог.       Рисса и Эмма быстро распределили обязанности. Фиону не подпустили к ножам, поэтому она замешивала тесто вместе с Джейком и Эммой. Вскоре её освободили от работы, девочке быстро наскучило заниматься делом со старшими. Эмма и Джейк, перепачканные мукой и корицей, расположились на другом конце кухни, продолжая возиться с ароматным тестом. Рисса время от времени кидала на них взгляды, в которых таились и восхищение, и радость, и тоска.       Чувство одиночества сопровождало многих из тех, кто жил в петле. Рисса не ощущала того, что ей кого-то остро не хватает, но счастье Эммы и Джейка напомнило ей о том, чего лишает жизнь в замкнутом круге. Какая ирония, быть молодой, одинокой столетней девушкой.       — Чему ты там улыбаешься, Рисса? — спросил Гораций, перехватив её взгляд.       Юноша от скуки и хорошего расположения духа попросился помочь на кухне. Он чувствовал себя неловко и, прямо говоря, лишним в компании Эммы и Джейкоба, и потому с радостью устроился возле Риссы, получив набор ножей в своё распоряжение. Ему доверили рубить садовое чудовище огромным мясницким топориком, и, не без помощи Риссы, он с этим справился, продолжив с лёгкостью измельчать остатки.       — Настроение хорошее, — отозвалась девушка. — Не отвлекайся и не торопись, лезвие очень острое, у нас должен получиться яблочный пирог, а не мясной.       Гораций усмехнулся, но продолжил коситься на Риссу, обмениваясь с ней фразами. Девушка ему решительно понравилась ещё тогда, когда он увидел сон, в котором она, остановившись с Джейком и мисс Перегрин перед домом, озирается по сторонам. Его чувства можно было посчитать симпатией с первого взгляда, однако при этом она была однозначной, лишённая всякого подтекста. По неясной причине в первую очередь он сопоставлял их возрасты, и только потом в его голову приходили другие мысли о невозможности особенных отношений с ней. Хотя, конечно, он даже не рассматривал таковые.       По прошествии того времени, что Рисса провела в доме, её характер раскрылся чуть лучше. Теперь она часто шутила, допуская довольно специфический юмор, не трещала без умолку, но и не ходила скованная, поддерживала совершенно разные темы разговоров и пару раз, когда мисс Перегрин не было поблизости, что-то рассказывала про то, как сейчас выглядит мир за пределами петли. Как Гораций успел заметить, Рисса с особым трепетом относилась к мисс Перегрин, будто старалась соответствовать любым её ожиданиям. Кажется, она очень высоко ценила их наставницу. В любом случае, девушка производила хорошее впечатление, она относилась ко всем одинаково тепло, даже к Еноху, который всё чаще демонстрировал свою не самую дружелюбную, но настоящую сущность.       — Мне четырнадцать, — зачем-то сказал Гораций, вынырнув из своих мыслей.       Рисса мельком взглянула на него.       — Правда? Выглядишь на пятнадцать.       Интересно, сколько лет ему было на самом деле? Пятьдесят? Семьдесят? Сто?       — Во всяком случае, ты кажешься мне человеком, по складу ума и манерам явно превосходящим большинство сверстников.       — Льстишь? Мне приятно, — Гораций склонил голову, поправляя милый фартук.       За пустыми разговорами время пролетело незаметно. Пирог был испечён и оставлен остывать у плиты, руки и посуда — вымыты, а обед — на столе. Гигантского плода хватило не только на сочный и богатый на начинку пирог, но и на пару несложных сладких угощений, свежевыжатый сок, разлитый в два пузатых графина, и даже на салат.       Необычный обед прошёл в положительном удивлении. Енох, конечно, не сдержал замечания об однообразии блюд:       — Сегодня будет что-нибудь не для садовых червей?       Рисса осторжно склонилась к нему через стол. Как и в прошлый раз, он сидел почти напротив неё.       — Мясо для опарышей будет завтра, — вполголоса ответила она ему, чтобы никому случайно не испортить аппетит.       Енох выгнул бровь.       — Остроумно, — но в его скептическом взгляде и усталом тоне ясно сквозил обратный подтекст.       Покончив с уборкой на кухне и сменив одежду, Рисса и Гораций уединились у озера, проговорив до самого ужина. Они находили много общего, обсуждали моду разных эпох, других детей, сновидения и звёзды.       Рисса уже не могла вспомнить наверняка, но ей казалось, что ни в одной петле ей не было так по-домашнему уютно, как в этой.

***

      После ужина и вечерней прогулки все снова собрались в просторной гостиной, в которой приятно смешивались запахи лакированного дерева, кожаной обивки, травяного душистого чая и терпкого дыма, тянущегося из искусно выполненной из тёмного дерева трубки мисс Перегрин. Просмотр снов Горация всегда был чем-то большим, нежели многолетней традицией. Его сновидения были тем, что нельзя было предугадать; что могло быть добрым и страшным, радостным и печальным, волнительным и умиротворяющим. Все, даже мисс Перегрин, с нетерпением ждали вечера, чтобы увидеть то чудо, которым ежедневно делился Гораций.       Риссе было всё ещё неспокойно от мысли, что Гораций мог увидеть и показать что-нибудь компрометирующее, но она точно не стала бы осуждать его за это. Рисса прониклась к нему и его дару особым доверием. Она находила в его даре что-то волшебное и верила, что Гораций сам творит историю, имея на неё серьёзное влияние.       В тот вечер Гораций показал три сна. Первым было самое обычное сновидение об одежде: в нём пестрили многочисленные костюмы и разноцветные юбки, которые мягко превратились в хорошо знакомое всем голубое платье Эммы, а от него — на нежное кремовое, в котором она была сегодня. Резким был переход от воздушного бежевого подола на чёрные зауженные джинсы Риссы, такие непривычные для детей прошлых столетий.       Второй сон оказался мрачным, но не жутким. Быть может, столь гнетущая атмосфера создавалась всего лишь из-за слабого освещения. Холодный лунный свет, льющийся из незашторенных окон, падал на середину незнакомой Риссе комнаты, но его было достаточно, чтобы во тьме заблестело множество стёкол. Поразмыслив, девушка узнала комнату Еноха: слишком уж характерным выглядел стеллаж, заставленный многочисленными банками с плавающими в них сердцами.       Голубое сияние луны рассеивалось в комнате золотисто-рыжими огоньками свечей. В свете дрожащего пламени предметы отбрасывали неясные тени, пугающие и живые, словно потусторонние создания. Однако, вглядевшись в глаза тёмной фигуры, сидящей за захламлённым столом, Рисса забыла не то, что о теневых чудовищах, — она забыла, как дышать.       Слишком уж это было красиво — просто непозволительно красиво! В больших, совсем не прищуренных в обычной манере глазах, цвет которых можно было охарактеризовать исключительно чёрным, ведь широкий зрачок почти перекрывал радужку, будто бы разлилось само ночное небо с мириадами звёзд. Огни оплывших парафиновых свечей отражались в чёрных омутах, так похожих на вечернюю воду в озере, таких глубоких, в них можно было нечаянно утонуть. В таинственно блестящих глазах можно было даже разглядеть отражение длинных ресниц, от них падали такие же длинные острые тени на бледные щёки. И лишь одно развеивало восхищение от этой романтичной картины:       Почему, ну почему же он так печален?       По столу перед Енохом бесшумно передвигались какие-то человекоподобные фигуры. Отблеск свечей почти не падал на них, и потому только так Рисса могла охарактеризовать увиденное. Однако она усомнилась и в этом, когда в тусклом свете яркой вспышкой блеснули лезвия ножей и ножниц, заменяющие созданиям конечности. Рисса догадалась, что эти тени были знаменитыми живыми куклами Еноха, имеющими настоящее бьющееся сердце, но не обладающими собственной волей: они лишь в силу своих возможностей исполняли то, что велел им их создатель.       Пристальный взгляд задумчивого Еноха лежал на почти незаметной в тени клетке на краю стола. В ней находились без движения несколько фигурок, и лишь одна беспокойно вертелась, никак не желая уснуть. Юноша наклонился к клетке, растворившись во тьме комнаты, и вскоре вернулся в круг света, отодвинув в сторону кукол, чтобы оставить на середине стола мышь. Даже не мышь, а, скорее, мышонка. Совсем крохотного, с пушистым чёрным мехом, тонким серым хвостиком и маленькими чёрными глазками — такими же зачарованными и блестящими, как у самого Еноха.       «Какой вздор, у Еноха красивее,» — решила Рисса, почти сразу застыдившись пришедшей на ум глупости. Она усмехнулась тому, что сравнивает глаза Еноха с мышиными.       Маленькое создание не пыталось сбежать. Оно любопытно поднялось на задние лапки, встав столбиком и смешно оглядываясь, пока Енох медленно, чтобы не спугнуть, тянулся к блюдцу с хирургическими инструментами. Покачав скальпель в руке, словно пробуя на вес новое оружие, он прижал к столу мышонка, занося руку. Малышка Клэр прикрыла личико руками. Это должно было быть омерзительно.       Енох с какой-то глубокой тяжестью наблюдал за тем, как зверёк доверчиво сжимает розовыми лапками его палец, как утыкается в ладонь тёплым носиком, и скальпель вернулся на место, а пальцы освободившейся руки мягко провели по пушистому животу мышонка. Спустя мгновение создание уже было на ладони Еноха, и он медленно поглаживал его по всей длине тела, задерживаясь на голове и хрупкой шее.       Резкая смена картинки заставила вздрогнуть не только Риссу, но и других детей, которые особо сильно прониклись таким очаровательным Енохом. Теперь на белом полотне расположились Бронвин и Оливия, но Рисса уже не смотрела на экран. Она с интересом косилась на Еноха, стараясь отследить каждую эмоцию на его лице.       Он прожигал взглядом свои ладони, лежащие на коленях, будто рассчитывая увидеть того самого чёрного мышонка. Он хмурился, поджимал губы, коротко взглянул на Горация: явно злился, что мальчик показал всем его таким. Еноху было некомфортно находиться там, в той комнате, среди свидетелей его слабости, но он терпеливо ждал, когда всё закончится. Уходить как в прошлый раз юноша считал проявлением ещё большей трусости и слабости.       Рисса, глядя на него, ощущала волны жалости и сострадания, поднимающиеся в груди. Но Енох не казался Риссе жалким, совсем нет, скорее, он был очень одиноким, печальным, замкнутым. Он был ей интересен тем, что во многом отличался от других. Рисса совсем не знала Еноха, и потому хотела понять его отстранённость.       Неужели у него совсем не было друзей? Это из-за того, что он грубоват? Или, быть может, дети сторонились его специфичной странности? Что, если бы у него был тот человек, который поддерживал бы его начинания и разделял его взгляды? Но у Еноха не было такого человека, которому он мог бы безоговорочно доверять.       В мыслях Риссы всё звучало естественно. Причина одиночества Еноха лежала на поверхности и казалась удивительно простой, очень понятной и решаемой, но всё же интерес девушки кое-что сдерживало. Что, если Еноха всё устраивало?

***

      В этот вечер до своей комнаты Риссу провожали Эмма и Гораций. Эмма торопилась увидеть Джейка, пока не было ещё слишком поздно, и вскоре сбежала к нему.       Рисса, проникшись к Горацию доверием, решилась поговорить с ним о том, что её беспокоило. Однако получилось так, что она больше расспрашивала мальчика, чем рассказывала что-то сама. Она задавала много вопросов о прошлом странных детей, особое внимание уделяя рассказам о Енохе. Гораций, словно заметив её узкий интерес, ещё больше вдавался в подробности. Ему было, что рассказать ей, всё же, он знал Еноха намного дольше. Особенно тронул Риссу рассказ о погибшем Викторе — пожалуй, единственном человеке, с которым у мрачного юноши были подобия приятельских отношениях. Всё услышанное сложилось в довольно бесхитростную картину. Вспыльчивый и мнительный Енох не был похож на человека, ищущего компанию. Разве что если бы компания сама его нашла, но и это не значило, что он примет чьё-то присутствие рядом.       — Не опускай руки, — подбадривал Гораций. — Каждому нужен тот, кому можно доверять. Енох хороший, но мы упустили свои шансы с ним сблизиться. Попробуй ты, ему не станет хуже от того, что кто-то будет выслушивать бесконечный поток его знаний, — Гораций улыбнулся. Он намекнул на ум Еноха, ещё больше подогревая интерес Риссы. Что может рассказать Енох? Кажется, очень много интересного.       Гораций обернулся в сторону тёмного окна.       — Уже поздно, мне нужно идти. Не хочу, чтобы мисс Перегрин ругалась. Доброй ночи, Рисса.       — Хороших снов, Гораций, — улыбаясь, ответила девушка.       — Я почти не сомневаюсь, что они будут хорошими, — пробормотал мальчик. — В последнее время я не вижу плохого в будущем, — он достал свой монокль из кармана, повертел в руке и снова спрятал.

***

      Ночь была беззвучной. Почти полная луна, навсегда растущая, стремилась заглянуть в окно девушке, настойчиво пробиваясь сквозь тяжёлые шторы. Рисса думала о том, что её жизнь меняется. Ей по-настоящему нравилось это место, в котором она собиралась осесть на много лет. Она думала о том, как приятно проводила время с детьми, и о том, что завтра её ожидал новый-старый удивительный день, полный неизведанного, заданий от мисс Перегрин и чего-нибудь ещё, всё же, Рисса — не Гораций, чтобы всё знать.       Тем неожиданнее был для засыпающей девушки звон битого стекла сверху.       — Нет, это уже неприлично!