Без начала и конца

      Енох с особым злорадством смахнул со стола пустую стеклянную банку. Крупные осколки остались лежать на обшарпанном паркете, мелкое же стеклянное крошево разлетелось во все стороны. Потревоженные страшные куклы зашевелились, окружили Еноха. Под их лапами хрустело битое стекло, всё новые и новые куклы упрямо сползались к своему создателю.       Он оглядел свою почти-живую армию, коротко взглянул в сторону полок с влажными препаратами, похлопал по столу. Несколько кукол отделились от остальных и с глухим цокотом засеменили к нижним полкам большого шкафа. Вскоре, стремясь обогнать друг друга, марионетки, вдвоём удерживая небольшую банку с сердцем какого-то очень маленького зверя, с раболепной покорностью передали её Еноху.       — Мои прекрасные создания, — обратился он к страшным немым куклам, взглянув на них, и погрузился в работу.       Енох подцепил пинцетом сердце, мышиное, вероятно, поднял его на уровень глаз, разглядывая.       — Ненавижу, — прошептал он, отчаянно скалясь, склонившись над новой, мерзкой, пока обездвиженной куклой. Стыд и ощущение неравенства разъедали его изнутри. — Пусть только не жалеют, это хуже всего, — так же шёпотом добавил он, вопреки своим мыслям ощутив, как подступают жгучие слёзы. — Я не жалок. Нет, я не такой. Как она это сделала? — спросил Енох в пустоту, отвлекаясь от своей работы.       Истерзанное сердце истекало, капало кровью и спиртом на стол.       Как ей удалось за сутки провернуть то, чего он пытался достигнуть десятилетиями? Как все они приняли её?       Рука с пинцетом дрогнула, но аккуратно, совершенно точно опустила сердце в зияющую дыру в груди.       — Они не нужны мне, — вполголоса повторял он, убеждая себя. — Они не нужны мне. Они не приняли меня. Вы всегда будете рядом, пока я этого хочу, — внезапно обратился он к своей армии. — Вы моё идеальное продолжение. Вы лучше, чем все они. Правда?       Уродливая кукла шевельнулась и открыла глаза.       Енох, улыбнувшись ей, опрокинул опустевшую банку. Стекло, спирт и кровь хлынули под его ноги, и он, коротко хохотнув, подался назад, откинувшись на спинку стула.

***

      — Ты в порядке? Выглядишь уставшей, Рисса.       Эмма, проснувшись сильно раньше обычного, стояла у окна своей комнаты, когда заметила внизу сгорбленную фигуру. Рисса, потерявшая где-то свою вышколенную осанку, медленно брела по тропе со стороны озера. Немало удивившись, Эмма сразу же спустилась, столкнувшись с Риссой на кухне — сон не шёл им обеим.       Сама Рисса действительно выглядела не совсем здоровой. Тени, залёгшие под глазами, и некоторая бледность кожи говорили сами за себя.       — Я — ладно, — отмахнулась она, поморщившись. — Мне любопытно, всё ли в порядке у Еноха.       — У Еноха? — Эмма удивлённо вскинула брови. — А что с ним? Ему, кажется, живётся лучше всех, — она указала пальцем куда-то наверх, очевидно, имея в виду логово Еноха. — Почти не выходит из комнаты, мастерит.       Рисса наклонилась к девушке, оглянувшись по сторонам.       — Я слышала, как он смеётся. Один. Ночью, — осторожно прошептала она на ухо Эмме, словно кто-то мог их подслушать на кухне в половине седьмого утра.       Эмма отодвинулась, вскинув бровь.       — Да он крышей едет от одиночества, наверное, — выдала она наконец, как само собой разумеющееся. — Затворничество никому не идёт на пользу. Не обращай внимание. Он мешает спать, да? — догадалась Эмма, и лицо её выразило озабоченность. — Поэтому ты так рано уходишь на прогулки?       Рисса широко распахнула глаза, от удивления пропустив вопросы мимо ушей.       Как можно было так легко говорить о том, что он одинок? Неужели все его совсем перестали считать человеком? Пытался ли хоть кто-то понять его чувства? Каким бы он ни был, слова Эммы прозвучали жестоко.       — А если ему нужна помощь? — упрямо спросила Рисса, пока Эмма нагревала чайник, положив руки на его до блеска натёртые бока.       Взвесив альтруизм в словах Риссы, Эмма раздражённо вздохнула.       — Зачем? — едва не по слогам переспросила она, утомлённая темой Еноха на сегодня. — Чем разговаривать и помогать, лучше просто перестать думать об этом. Ты не знаешь, Рисса, — Эмма поймала её взгляд, обернувшись к ней через плечо. — Енох сам не знает, чего хочет. Он с самого первого дня избегал нашего общества, его поведение сейчас лишь следствие его асоциальности.       — У любого поведения есть причина, — не унималась Рисса в неудовольствие Эммы.       — Привлекает внимание, — отрезала та. — Не принимай это на свой счёт. Важнее то, что он мешает тебе, об этом нужно рассказать мисс Перегрин.       — Не надо! — слишком быстро воскликнула Рисса, испугавшись своего голоса.       Они замолчали. Прислушались. В доме царила абсолютная тишина.       — Не надо рассказывать мисс Перегрин, — уже спокойнее повторила Рисса. — Она его накажет.       — И правильно сделает, — хмуро ответила Эмма. — Ты можешь ночевать в моей комнате, пока Енох не привыкнет. Такого давно уже не было, может быть, и правда проверяет тебя.       — Вряд ли.       — Похоже, — она задумчиво кивнула пару раз. — Мы все уже привыкли, даже Джейк, теперь твоя очередь. Я бы сказала, что он так знакомится.       — Очень небанальный метод узнать человека получше, — удивилась Рисса. — Не рассказывай мисс Перегрин, пожалуйста, — попросила она опять. — Я только хотела узнать, всегда ли он так себя ведёт и можно ли с ним поговорить? Я не хочу конфликтов и недомолвок.       Эмма приглушённо засмеялась, её смех скрылся в бульканье закипающего чайника.       — Поговорить? — повторила она, всё ещё широко улыбаясь. — Скорее я начну видеть пустот, чем он выслушает тебя. Сколько его помню, он жил для себя и только для себя. Я имею в виду, Енох не был общительным и сговорчивым, если закрыть глаза на его дурное чувство юмора! — Эмма покачала головой, разливая чай в две винтажные чашки. — Представь, как он несёт в банке вывернутые наизнанку мышиные тушки, пока мы обедаем, или как рассказывает малышам какие-то мерзости про хирургию. О, когда-то давно ещё придумал такую шутку, когда заговаривал своих марионеток, чтобы заползали на колени под столом или ночью в кровать. Боже мой, когда я впервые увидела на своей подушке эту тварь! — Эмма брезгливо поморщилась. — Мисс Перегрин тогда была действительно зла.       Рисса ничего не могла на это ответить. Это было мерзко, и некоторые его забавы показались девушке действительно стоящими нехорошей репутации, но изощрённое упрямство Еноха в желании что-то испортить было достойно уважения.       — В любом случае, Рисса, мне не нравится, что ты это терпишь, — Эмма выглядела серьёзной и не скрывала негодования. — Сколько бессонных ночей у тебя уже было? Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось только из-за того, что тебе хочется получить расположение Еноха.       — Нельзя жить под одной крышей и враждовать, — повторила Рисса. — Ко всем нужно находить подход. Вообще-то, у меня выдаётся за ночь пара часов сна, — вспомнила она, словно это достижение делало честь им обоим.       — Потрясающе, — безрадостно похвалила Эмма. — А потом ты уходишь на озеро досыпать. Запомни, что цель не оправдывает средства, и если тебе будет легче, то никто из нас так и не сблизился с ним за эти годы. Он тебе что, понравился? — голос девушки сквозил таким неподдельным удивлением и даже ужасом, словно речь шла не о Енохе, а, как минимум, о самом дьяволе.       Рисса от такого неожиданного предположения растерялась.       — Вовсе нет, — она задумчиво провела пальцем по краю фарфоровой чашки. — Мне кажется, вернее, я надеюсь, что если не буду создавать ему неприятности, то пройду его проверку или что бы это ни было. Моё мнение может не соответствовать вашему, но я считаю, что Енох не так ужасен, как о нём говорят.       — Потому что он намного хуже, чем о нём говорят, — Эмма усмехнулась, но тут же вернула серьёзное выражение лица, устыдившись своих слов. — Конечно, всё совсем не так. Енох действительно удивительный. Он обладает совершенно уникальным, хоть и жутким даром, на мой взгляд. К тому же, я знаю, что в глубине души он любит всех нас, мы ведь одна семья, — она не сдержала доброй улыбки. — Без Еноха мы бы не смогли спасти мисс Перегрин. Он храбрый и хитрый. Мы любим его, — совсем тихо добавила Эмма, и взгляд её потеплел. — Но он сам нас отталкивает. Енох делает всё, чтобы его избегали. С ним не легко, он нестандартен в общении, так что мы уже оставили попытки наладить с ним отношения. Мы не сможем с ним общаться, пока он сам этого не захочет.       Рисса отпустила чашку, сложив руки на столе. Да, заключение Эммы попало в цель. Все они уже давно не были детьми. Их нельзя было воспитывать и приучать к чему-то, поскольку каждый, тем более Енох, был сформированной временем личностью. Нельзя было уточнить, что опытом — будучи запертым в одном дне с одними и теми же людьми, его невозможно было заработать как таковой.       — Знаешь, мне не понять твоего желания, но если тебе так это нужно, то попробуй. Пожалуй, у тебя даже больше шансов, ведь ты ещё не успела надоесть Еноху. Ничего дурного не произойдёт, если ты хотя бы попытаешься подружиться с этим ворчуном, — усмехнулась Эмма, а после добавила более серьёзным тоном: — Надеюсь.       Рисса спрятала довольную улыбку в чашке. Все проблемы были решаемы.

***

      — Ты сегодня бледнее обычного, Гораций, — заметила Эмма за завтраком. Рисса повернула голову к мальчику, упрекая себя в невнимательности: Гораций действительно был задумчив, отрешён и даже тише, чем обычно, а она, Рисса, не заметила этого, хотя за минувшие дни негласно стала его другом. А какой она друг, если не замечает очевидного?       — Сны, — коротко ответил Гораций, ковыряясь ложкой в овсянке.       Мисс Перегрин настороженно переглянулась с Джейком. Даже разговаривать на тему ужасов из будущего, которые предвидел мальчик, было страшно.       Гораций чуть улыбнулся, развеивая жуткие догадки.       — Ничего плохого, скорее, наоборот. Мисс Перегрин, я бы хотел изучить литературу о людях со схожими странностями.       — Что всё это значит, Гораций? — всё больше настораживалась имбрина.       Гораций вздохнул, откладывая ложку.       — Хочу научиться обрывать видения, — немного невнятно пробормотал мальчик, стараясь спрятать розовеющие щёки.       Старшие дети глупо захихикали, даже спустившийся к завтраку Енох позволил себе ехидно оскалиться. В отличие от малышей, они могли догадываться, что мог увидеть Гораций. Мальчик, сам того не желая, подкинул пищи для размышлений всем детям на целый день: одни гадали, что видел мальчик, а другие — кого.       — Вся библиотека в твоём распоряжении, — мисс Перегрин обвела детей укоризненным взглядом.       Рисса помогла Эмме убраться в столовой, хотя та и удивлялась подобным порывам доброты. Вообще-то, Эмма считала Риссу на кухне лишней, когда рядом был Джейк, на которого всегда можно было положиться. В конце концов Риссу перехватил Гораций и предложил составить ему компанию в поиске полезной информации о его странности. Возможность ознакомиться со здешней библиотекой была очень привлекательной, потому Рисса быстро дала согласие и заодно решила утолить свой интерес, впрочем, не надеясь на развёрнутый ответ.       — Ты не расскажешь мне о своих снах, верно? — предположила Рисса, устроившись с Горацием в библиотеке.       Он уже успел проговориться, что сон вовсе не имел неприличный подтекст, потому Гораций мог рассказать девушке о своём видении, но, кажется, просто не хотел этого делать. Рисса уже сгорала от любопытства и появившихся идей, в глубине души надеясь услышать хоть какие-то подробности, но Гораций не спешил сдавать позиции. Определённо, там было что-то очень необычное, раз Гораций так загорелся желанием научиться не только выныривать из своих видений, но и скрывать их, запечатывая в самых дальних чертогах разума.       — Я не думаю, что тебе на самом деле было бы интересно слышать это сейчас, — только и отвечал он, устало отмахиваясь от вопросов. По всей видимости, практиковаться во скрытии видений он начал уже тогда.       Рисса так не считала, но сидела тихо, не мешая Горацию и наслаждаясь его компанией. Времени до занятий с мисс Перегрин оставалось не много, и девушка не отвлекала Горация, чтобы он успел найти и узнать как можно больше.

***

      В этот раз Фионы не было — девочка в компании Хью и Бронвин трудилась в своём удивительном саду. Эмма, получив разрешение пропустить занятие, отправилась на прогулку с Джейком — в последнее время им редко удавалось побыть наедине. Зато всё время, отведённое на занятие, полностью принадлежало Риссе, и девушка надеялась на то, что проведёт его с пользой.       — Твои способности телекинеза неплохо развиты, но, разумеется, нельзя останавливаться на достигнутом, — говорила мисс Перегрин как всегда энергично. — Одно из воплощений телекинеза — так называемый «сдвиг взглядом», и сегодня мы поработаем именно с ним. Ты когда-нибудь пробовала делать это?       Рисса отрицательно помотала головой, разглядывая лежащую перед ней монетку.       — Как видишь, начнём мы с малого. Раньше ты воздействовала на предмет с помощью направленного потока энергии, исходящего из твоих рук. Задача на сегодня — научить тебя перемещать объекты одним лишь взглядом, то есть силой мысли. Тебе потребуется сконцентрировать всё своё внимание и, что важнее, желание на нём. Давай, смотри на монетку и представляй, как она медленно движется. Не думай о том, что у тебя может не получиться. Не думай вообще ни о чём, кроме как о предмете и о том, как он должен переместиться. Почувствуй его кинетическое поле, воздействуй на него.       Рисса уставилась на монетку, концентрируясь изо всех сил. Она контролировала дыхание, делая глубокие медленные вдохи. Руки сами собой норовили сделать привычные движения, и их пришлось спрятать за спину.       Через несколько минут её плечи охватила мелкая дрожь, а покрасневшие от усердия и усталости глаза заслезились, и Рисса раздражённо утёрла их манжетой рубашки. Монетка лежала на том же месте.       — Не получается, — разочарованно выдохнула она наконец.       — Попробуй ещё, — мисс Перегрин стояла чуть поодаль, внимательно наблюдая. — Разве может получиться что-либо с первого раза?       Однако ни со второго, ни с третьего, ни даже с пятого и десятого раза монетка не сдвинулась. Однажды, правда, когда Рисса окончательно разозлилась на неё и на себя, монета подпрыгнула и задержалась на пару мгновений в воздухе, но стоило девушке отвлечься на это, и та снова упала, потерявшись в газоне.       Примерно в тот же момент Рисса почувствовала сильное головокружение, и занятие было решено завершить. Мисс Перегрин предположила, что недомогание девушки связано с усталостью, и потому попросила Горация проводить Риссу восстанавливать силы в столовой.       Очаровательно взволнованный Гораций сделал всё, что было в его силах.       — Тебе уже лучше? Хочешь что-нибудь ещё? — бесконечно спрашивал юноша, заглядывая в лицо Риссы.       — Не сильно, — честно призналась девушка. — Я не очень хорошо сплю в последнее время, кажется, от этого устаю ещё быстрее.       — Может, тебе стоит подняться к себе? — предложил Гораций, сверяясь с часами. — До обеда ещё достаточно времени.       Рисса покачала головой, отставляя пустую чашку.       — Я чувствую себя неловко от того, что приношу столько неприятностей, едва появившись, — Рисса стушевалась и, не давая Горацию времени опровергнуть её слова, перевела тему. — Ты, кажется, хотел ещё раз посетить библиотеку? Если ты не против, я бы посидела с тобой. Может быть, в тишине мне станет лучше.       Гораций окинул её взглядом, взвешивая, точно ли ей не станет хуже.       — Я не против.       Уже через час штудирования книг Гораций упал духом, а спустя ещё некоторое время окончательно признал неудачу своей затеи.       — Кажется, у меня нет шансов, — Гораций глубоко вздохнул, захлопывая очередной пыльный фолиант. — Я не нашёл ни одной записи о том, как развить в себе эти умения. Пойми, случаи бывают совершенно разные! Иногда я не только из-за собственного нежелания не хочу видеть некоторые вещи.       Рисса понимающе кивнула, прислонившись к огромному шкафу с полками, у которого стоял мальчик.       — Это очень сложно, да? — взгляд Риссы выражал сожаление.       — Очень, — ответил Гораций, вновь тяжело вздыхая. — Я вижу разные вещи, хочу этого или нет. Это даже не похоже на то ощущение, когда сидишь в первом ряду партера. Скорее, я нахожусь прямо в своём сне, но будто наблюдаю за действиями со стороны. Это ужасно, — признался он. — Мне приходится быть свидетелем чужих бед и радостей, расставаний и встреч, войны, потери, смерти. Даже особенно личных сцен, и я ничего не могу с этим сделать. Иногда я вижу несколько вариантов развития одного и того же сюжета, хотя я даже не могу быть уверенным, где есть сны, а где — видения. Порой приходится выбирать самому из нескольких вариантов, подталкивая людей к определённым свершениям, и это действительно страшно. От моего выбора может зависеть жизнь дорогих мне людей, ведь я так или иначе способствую воплощению видения, — он замолчал, обдумывая следующие слова. — Я понимаю, почему за мой дар меня могут недолюбливать. Мне приходится проецировать все свои сны, какого бы содержания они ни были, иначе я плохо себя чувствую. Другим может не понравиться то, что они о себе увидят. Они не говорят мне об этом, но я-то это вижу. Не все мои сны столь же безобидны, как Бронвин и Олив, играющие в саду за домом, — Гораций невесело усмехнулся. — И если во время проецирования видение ещё можно остановить, то в своей голове я этого сделать не могу. Вне зависимости от моего желания видения никак не обрываются, а иногда именно этого мне хочется больше всего. Мой дар — моё проклятье.       Рисса не знала, что и сказать. Она смотрела на тонкого бледного мальчика перед собой, но видела сильного волевого человека, для которого ночь была его мучителем. Он не мог знать, когда увидит что-то доброе, а когда — страшные кошмары, от которых нигде нельзя было укрыться. Все люди и даже животные видят сны, но ряд отличий между Горацием и всеми другими разумными существами заключался в том, что он не мог забыть то, что увидел, не мог знать, где проходит граница между сном и вещим сном, не мог даже проснуться, когда ему было очень нужно. Рисса, слушая его рассказ, даже забыла о своей слабости. Её недомогание казалось жалким перед мучениями Горация.       Рисса потянулась к юноше, прижавшись к нему, не найдя слов. В своих руках она хотела спрятать Горация от его кошмаров. Гораций тихо вздохнул, пряча лицо в воротнике её рубашки и зарываясь носом в слегка отдающую красными яблоками и, кажется, корицей, ткань. Она пахла вкусно и пряно — выпечкой с кухни, ненавязчивыми духами и своим неповторимым природным запахом.       Риссе действительно было нечего сказать, но здесь это и так было незачем — слова были бы лишними.

***

      — Я точно, определённо, абсолютно не обижаюсь, Эмма! Нет ничего плохого в том, что ты провела время со своим молодым человеком!       — Мне жуть как неловко, — Эмма её, кажется, совсем не слышала. — Я сегодня почти не общалась с тобой, и вот, снова ухожу.       — За пару часов со мной ничего не произойдёт, Эмма, это не стоит переживаний, — настаивала Рисса. — Иди же, мисс Перегрин с детьми ждут тебя.       — Точно?       Рисса едва не закатила глаза, поудобнее перехватив тяжёлую стопку книг в руках.       — Я, как видишь, сама тороплюсь, так что не теряй больше времени!       — Я найду способ загладить вину, обещаю! — донеслось уже по другую сторону хлопнувшей двери.       Рисса всё же закатила глаза, едва ли не наощупь направляясь к лестнице. Толстые сборники сказок, триллеров, детективных и фантастических романов разных времён почти полностью перекрывали обзор, и она уже успела пожалеть, что решила взять столько книг за один раз.       На самом деле, Рисса понятия не имела, какую вину собиралась заглаживать Эмма. После обеда дети уговорили мисс Перегрин сходить на прогулку к лугам примерно в получасе ходьбы. Как Рисса поняла, дом и близлежащие к нему территории были совершенно не обжиты людьми, и передовые технологии двадцать первого столетия ещё не касались этих мест. Кажется, они были единственными живыми душами на многих гектарах вечнозелёной земли, что было ещё одним достоинством к расположению дома.       Конечно, Рисса должна была пойти вместе со всеми, но её состояние не улучшалось и не располагало к длительной прогулке. Единственным решением было оставить девушку дома, разрешив запереться в своей комнате с книгами. Мисс Перегрин посчитала, что чтение не могло навредить здоровью ещё больше. Тем более, она не оставалась совершенно одна — где-то в доме также был Енох, и он, конечно же, смог бы помочь Риссе, если бы что-то произошло, ведь он хорошо смыслил в медицине и благородством не был обделён.       Эмма не сдержала смешка, когда мисс Перегрин очень серьёзно с однозначным намёком говорила это, обращаясь по большей части к Еноху. Сам Енох, правда, был иного мнения и вскользь упомянул, что никакую клятву Гиппократа не давал. То, что Енох останется дома, даже не выносилось на обсуждение, так как было ясно как день. Юноша с завидной регулярностью пропускал совместные прогулки и любые мероприятия в принципе, поскольку общению предпочитал неспешно поработать в тишине. Не удивляло, что после короткого разговора с мисс Перегрин Енох закрылся в своей комнате и затих.       Вероятность того, что эти двое могли хоть раз пересечься в доме за пару часов, была ничтожно мала, но странности случались даже в странном мире.       Никто не мог предположить, что нагруженный банками, как Рисса своими книгами, Енох в это же время будет осторожно спускаться по лестнице с третьего этажа, уверенный в том, что ничто не помешает ему провести этот вечер в спокойствии, тишине и своих делах.       Так и Рисса, когда медленно преодолевала ступени и смаргивала звёздочки, кружащие перед уставшими глазами, не могла предположить такого.       Столкновение произошло на площадке второго этажа и было непредотвратимо. Словно в замедленной съёмке Рисса видела, как слетают одна с другой книги, открывая всё больший и больший обзор, как распахиваются тёмные глаза напротив и как выскальзывают стеклянные банки из разжавшихся от неожиданности рук. И как они — штук семь, не меньше! — зависают в воздухе над самым полом, сверкая в золотистом свете коридорных ламп.       От такого потрясения в Риссе открылась новая грань её странности. Она даже успела пожалеть, что не столкнулась с Енохом раньше. Никто не мог предположить, что именно он станет катализатором её новых достижений.       Однако ликование Риссы длилось недолго и лопнуло, как шарик, напоровшись на острый взгляд юноши, не предвещающий ничего хорошего.       — Енох, — ахнула девушка, окончательно освободив руки от книг. Она никак не могла перестать рассматривать то одну левитирующую банку, то другую, чаще, правда, возвращаясь к колючему взгляду напротив.       Енох, мгновенно оценив парящие банки и не обнаружив никаких видимых изъянов, вернул способность говорить и анализировать, испытав мрачное удовлетворение от перепуганного вида Риссы.       — Что ты, чёрт тебя дери, творишь? — поинтересовался он почти ласково.       Помощи от него можно было не ждать. Рисса опустилась на пол, собирая разбросанные книги, но от волнения они так и норовили снова выскользнуть из рук. Енох, с опаской коснувшись пальцем одной банки в воздухе, поторопился притянуть к себе их всех. Отчего-то он струсил, предположив сначала, что прикосновение отзовётся в его руке болезненным разрядом. Умом он понимал, что стекло не проводит электричество, но предпочёл убедиться, что от воздействия Риссы стеклянные сосуды не подвергали сомнению основные физические законы или не собирались рассыпаться брызгами по скрытому ковровым покрытием полу от прикосновений.       — Прости меня, я не заметила, — неясно бормотала она где-то внизу, собирая коленями пыль. — Так получилось...       — Так бы не получилось, если бы ты не вынесла за раз половину библиотеки, — злобно процедил Енох, едва не выронив всё вновь.       Рисса замерла, так и оставшись внизу.       — Если бы ты не набирал своих склянок выше головы, то этого тоже можно было бы избежать, — парировала девушка, моментально прикусив язык. Она хотела добиться его расположения, а не рассориться с ним окончательно.       Енох медленно склонил голову, недобро прищурившись.       — Что ты сказала?       Ботинки Еноха оказались перед самым её носом. Она подняла голову и ответила так чётко, как только смогла.       — Я сказала, что в этом тоже есть доля твоей вины, и тебя точно не будет красить её отрицание.       Увидев вытянувшееся от такой нечеловеческой наглости лицо Еноха, готового ответить, девушка снова одёрнула себя.       — Прошу прощения, — лучшим решением в разговоре с ним могло быть только очередное извинение.       Рисса поторопилась наконец подняться вместе с охапкой книг, однако такое стремительное действие тяжело отозвалось в ней. Голова закружилась, перед глазами на несколько долгих мгновений всё потемнело. Бледность её лица не укрылась от цепкого взгляда Еноха, но он ровным счётом ничего не почувствовал, задумавшись над несовершенностью человеческого тела. Енох даже не сразу понял, что Рисса оказалась к нему непозволительно близко, а осознав это, резко отшатнулся, выронив самую неустойчивую банку. Девушка стремительно выставила вперёд руку, предотвращая её падение, но вновь выронила книги.       — Иисус, — прошептал Енох, запрокидывая голову.       Рисса шагнула в сторону, открывая дверь своей комнаты, и переправила по воздуху тяжёлые фолианты, мягко приземлившиеся на постель.       — Позволь мне помочь, — попросила Рисса, сжимая в руках банку.       — Нет, — жёстко отрезал Енох, отворачиваясь от девушки и продолжая спускаться по лестнице.       — Но ты же не сможешь перенести все, их слишком много, — озвучила она очевидное, следуя за ним по пятам.       — Справлюсь, — отозвался он раздражённо.       Рисса вздохнула. И правда, упёртый, как чёрт.       — Не упрямься, — девушка обогнала его на середине лестницы, остановившись прямо перед ним, и, подумав, добавила, — Пожалуйста.       Рисса вложила в последнюю просьбу всю свою заботу, и голос её не подвёл. Эта мольба вышла такой чувственной и настойчивой, что Енох на долю секунды опешил, попробовав отыскать подвох в этом необузданном желании помогать, но, не найдя его, бросил небрежно:       — Как хочешь.       Рисса в душе уже отпраздновала первую маленькую победу над неприступностью Еноха.       — Разреши, — она осторожно подняла три верхние банки. Они повисли в воздухе, выстроившись в ряд, и поплыли в направлении кухни.       Енох, заметив, что они разделили ношу поровну, забрал себе лишней ту банку, что Рисса всё ещё крепко сжимала в руках. Девушка покосилась на него, неопределённо пожав плечами в ответ на многие вопросы, которые вертелись в её голове в тот момент.       — Так зачем ты несёшь их вниз? — спросила Рисса, чувствуя себя неуютно в повисшем молчании. Енох смерил её снисходительным взглядом, переступая порог кухни.       — Возвращаю лишние, — нехотя пояснил он, когда девушка уже и не надеялась услышать ответ. — Птица говорит, их в быту мало, так как большая их часть хранится у меня, и если есть те, которые я не использовал, я должен относить их обратно. Она не жалует те, в которых уже побывали органы или формалин.       Они вдвоём быстро расставили всё по шкафам.       — Откуда у тебя столько раствора формалина? Ты где-то его приобретаешь или производишь сам? Насколько я знаю, формальдегид, входящий в его состав, весьма токсичен.       Енох долго безэмоционально рассматривал девушку, прежде чем спросил.       — И?       Рисса нервно заломила пальцы, не понимая, к чему отнести это странное «и».       — Мне просто любопытно. Пары веществ, с которыми ты работаешь, могут вызвать хроническое отравление ими. Это ведь серьёзно вредит здоровью и, что хуже, необратимо действует на центральную нервную систему.       — И? — повторил Енох, ощетиниваясь.       На этом моменте следовало бы прекратить хвастаться своей эрудицией, которая очень уж напоминала нравоучения, но Рисса намёка не поняла, или же только сделала вид.       — Большую часть дня ты проводишь в своей комнате, это не иначе как медленное самоубийство, сопровождающееся другими мучениями. Раздражительность, головные боли, плохой сон, потеря веса...       Енох, злобно прищурившись, надвигался на не замолкающую девушку, приподнимая плечи, точно хищник перед прыжком.       — Достаточно, — прошипел он, обрывая её нотации грубой хваткой на руке.       Енох решительно тащил Риссу к лестнице. Даже сквозь одежду она почувствовала, насколько ледяными были его руки, но какой жар исходил от тела. Он находился чуть ближе к Риссе, чем им обоим было бы комфортно.       — Температурная асимметрия, — закончила Рисса, морщась от болезненно впивающихся крепких пальцев.       Енох сам отпустил её, подтолкнув напоследок к первой ступени.       — Хватит меня обследовать, ясно? Я не спрашивал твоего мнения. А теперь, будь любезна, потрудись запереться у себя в комнате и не маячь у меня перед глазами, — процедил он, ещё больше прищурившись, когда дистанция между ними увеличилась.       Его близорукость нередко проявляла себя. Риссе вновь подумалось, что помимо всего прочего у него отмечалось расстройство зрения, что также сопровождало работу с подобными химикатами. К сожалению, интересы Еноха не были безобидными.       — Но...       — Просто. Оставь. Меня. В покое, — чётко произнёс Енох, выделяя каждое слово. — Что на тебя нашло? Ты не мой лечащий врач, так что кончай умничать. И переоденься, — вдруг добавил он, брезгливо морщась. — Штаны сидят, как вторая кожа. И волосы прибери. Выглядишь неприлично и неухоженно.       Девушка едва не открыла в изумлении рот.       — А ещё — вульгарно, безвкусно, растрёпанно, — продолжил Енох, и на лице его выразилась злая насмешка. — Не то чтобы я был старомоден, но некоторые стандарты конца девятнадцатого века и до середины двадцатого я считаю классическими эталонами женской красоты. И ты в них явно не вписываешься, — заключил Енох, уже не скрывая самодовольства. — Ну как, нравится тебе непрошеная критика? Или только тебе можно лезть не в своё дело?       От такого натиска Рисса оторопела. В эту тираду Енох вложил все свои таланты, о которых её предупреждали и Эмма, и Гораций, и все остальные, но она не могла поверить в то, что Енох может быть по-настоящему груб, пока не выяснила это на своём опыте. Крайне неприятном и неожиданном опыте.       Рисса расстраивалась и начинала закипать одновременно. Она задумалась, стоит ли общение с Енохом таких унижений.       — Знаешь, Енох, переходить на внешность низко, я этого не делала. Прости меня, если мои слова тебя задели настолько, что спровоцировали на такой ответ.       Что-то было в её непроницаемом лице или едва заметно сведённых бровях, а может, в тихом и низком, пугающе-ровном голосе или серьёзном взгляде такое, что Енох не выдержал, перевёл взор на невидимую, но очень интересную ему в тот момент точку на полу между ними. Он колебался несколько томительных секунд и хотел уже было что-то сказать, но неожиданно оказался перебит ядовитыми, прямо ему в тон, словами.       — А ты внезапно модельером заделался? — Рисса нахально вскинула бровь. — Вот тебе ещё один непрошеный совет: не разбрасывайся личными оскорблениями, — процедила она напоследок.       Вдох-выдох, желчь улеглась в ней. Рисса уверенно развернулась к Еноху спиной, давая понять, что разговор окончен. Она успела подняться на несколько ступеней, когда Енох ответил.       — Это не оскорбления, а констатация фактов, и чем скорее ты это поймёшь, тем легче тебе будет жить, — в этой фразе уже не звучало столько издёвки, вероятно, она была озвучена лишь затем, чтобы последнее слово осталось за ним.       К удивлению Еноха, Рисса оказалась с зубами. Он скользнул взглядом по её идеально ровной спине, гладким посеребрённым волосам и стройным ногам, задумавшись на мгновение.       — Совершенно не привлекательная.       Девушка обернулась к нему через плечо, вернув ответ тихим голосом.       — Я запомню.       Енох остался практически равнодушен к её лепету, но то, каким взглядом она окинула его с высоты лестничной площадки, словно тот был жуком под её ногами, откликнулось в нём чем-то большим, чем волной горячей ярости. Это был практически Девятый вал.       — Принцесска, — вырвалось у него ненамеренно, но очень уместно. В это прозвище Енох вложил всю гадость, которую подняла в нём встреча с Риссой.       Никто уже не помнил, с чего разжёгся их конфликт, но никто не мог выйти из него первым. У них была одна нехорошая черта на двоих — оба не любили уступать.       — Не вижу ничего обидного в том, чтобы быть королевских кровей.       — Такой, как ты, не суждено.       От досады Енох поморщился, когда вспомнил, что рассказывала Рисса о своей семье и почему именно такое прозвище вертелось у него на языке с тех пор, как он впервые её увидел.       — Мне совершенно, абсолютно безразлично, кто ты, какая у тебя родословная и во что ты одета, ясно? — окончательно вышел из себя Енох. — Я всего лишь хотел, чтобы ты оставила меня со своими жалкими попытками навязать свою дружбу. Мне это не нужно, я сам по себе, но отныне можешь считать, что своим острым языком подписала себе приговор, потому что теперь я уже точно не оставлю тебя в покое. Вижу, тебе не очень-то сладко спится, да? — его губы расползлись в змеиной усмешке. — С нетерпением жду, когда ты попросишь мисс Перегрин предоставить тебе другую комнату… или петлю.       — Не дождёшься, — уверенно произнесла девушка, в пару прыжков преодолев лестницу и заперевшись у себя.       — Мерзавка, — прошипел Енох ей вслед, мгновенно теряя запал.       Это было более чем глупо. Кажется, они развязали войну на ровном месте.

***

      Оказалось, что у них было ещё одно общее умение. Оба так мастерски делали вид, что никакого разговора между ними не происходило, что не то что мисс Перегрин с детьми, но даже они сами едва не поверили в то, что всё это им причудилось. И, пожалуй, та ночь была худшей из бессонных ночей.       Как уже упоминалось, Енох был упрямцем каких поискать, потому следующая ночь была такой же. Почти что весь день до отбоя Рисса провела в постели, отказываясь от пищи и проваливаясь в беспокойный сон. Её разум, вопреки страшной усталости, никак не хотел отправить её в мир грёз, но периодически отключался, стоило Риссе выйти из своей комнаты.       Мисс Перегрин давала девушке снотворные лекарства, которые брала у Еноха, но от них становилось только хуже. Вряд ли он осознанно пытался её отравить, но после его препаратов к беспокойному прерывистому сну подключилась тошнота, и Рисса просыпалась ещё более слабая, чем засыпала.       Гораций и Эмма поочерёдно дежурили, приносили лёгкую пищу, объясняя, что без еды организм совсем ослабнет, но девушка не могла даже смотреть на заставленный поднос. Мисс Перегрин успокаивал Гораций, придумывающий на ходу, почему не помогали лекарства, поскольку всегда всё знающий лучше других Енох не смог дать вразумительного ответа.       Будучи в сознании, Рисса удивлялась самой себе. На её памяти с ней никогда не случалось ничего подобного; она и подумать не могла, что пара-тройка ночей без сна выжмут её настолько сильно. Хотя, на самом деле, Рисса никогда не была здоровым ребёнком.       Более же всего она была поражена малодушием Еноха, который хоть и не мог знать наверняка, как она себя чувствует, но должен был догадаться, что не так хорошо, как могла бы, если она уже два дня не ходила дальше душевой. Вероятно, какой-то разговор с ним всё же был проведён, и Рисса догадывалась, что Эмма приняла в нём непосредственное участие.       Енох притих, но от своих работ не отказался. Острый слух девушки по-прежнему резало лязгание металла и бесконечные постукивания, глухие и звонкие, в каждом углу. Рисса почти не винила его: большинство не стало бы обращать внимание на подобные мелочи, и Енох не был виноват в том, что её сон был таким чутким.       Гораций, сжимая руку Риссы, часто повторял, что совсем скоро всё закончится, что нужно было потерпеть совсем чуть-чуть.       И это случилось на утро четвёртого дня, когда Эмма по обыкновению зашла в незапертую комнату девушки, справившись о её самочувствии и предложив сладкой каши, но в ответ получила только тишину. Ей показалось, что Рисса наконец уснула, но на спящую она не была похожа. До нездорового бледная и осунувшаяся, и, от чего Эмму пробила дрожь, с широко распахнутыми глазами.       — Рисса? — неуверенно прошептала Эмма, едва не выронив заставленный поднос. — Рисса!