Без начала и конца

      Душный запах краски чуть кружил голову, смешиваясь со всем остальным ассорти из химии в комнате Еноха. Рисса досадливо поморщилась, обмахиваясь бумажным листом в попытке охладиться и разогнать спёртый воздух, с которым не справлялось даже настежь открытое окно. Самолётик из плотной бумаги, обтягивающей тонкий каркас из спичек, поблёскивал хромированными и немного погнутыми винглетами, но выглядел вполне добротно. Рисса улыбнулась одними уголками губ, довольная проделанной работой.       Доверие Еноха к Риссе возросло до такой степени, что теперь он позволял ей свободно находиться в его комнате столько, сколько ей было угодно, и без всякого беспокойства оставлял её одну. Бывало, девушка даже случайно засыпала, читая его книги, пока он мастерил новых марионеток, и тогда он укрывал её шерстяным пледом, а сам устраивался за рабочим столом, всю ночь глядя в таинственную черноту окна, не смыкая уставших глаз.       Малыши всё же были детьми и многое, если и замечали, то не придавали тому значения; ребята постарше откровенно глумились, не по-злому, но с какой-то вымученной жалостью. Гораций качал головой, Эмма ухмылялась хитро. Мисс Перегрин была настороже, будто готовилась к воздушной тревоге. Наставница сильно беспокоила Риссу своими подозрительными пронизывающими взглядами и бесстрастной холодностью в голосе, но грешно было бы винить имбрину в её внимательности. Девушка понимала, как важно было не обмануть доверие её и Еноха.       Для Риссы всё было очевидным и неоднозначным разом. Она никак не могла допустить недоразумение, которое угрожало пошатнуть мир в доме. Более того, мисс Перегрин вряд ли позволила бы Риссе даже попробовать. Женщина относилась к взаимоотношениям детей строго и трепетно, эксперименты, кажется, были негласным табу, за исключением Джейкоба и Эммы.       Эксперименты любил Енох. Он был слишком импульсивен для общения с кем-то, но зато его воображения и умений было достаточно, для того чтобы не выходить из своей комнаты вообще. За дверью, хранившей отпечатки его таланта, жизнь была скучная, однообразная, лишённая возможности творить. А Енох, без сомнений, был творцом, и его поразительная фантазия чахла в окружении людей, не способных разглядеть его уникальность. Рисса попала в его отрешённый мирок, сотканный из знаний, тишины и формалина, и чувствовала себя частью какого-то эксперимента, на который пошла добровольно, и идти собиралась до конца. Либо же пока Енох позволял за ним следовать. Она не исключала того, что однажды Енох захочет мастерить без неё, как всегда и было когда-то.       В дверь тихо постучали, и на пороге показался Гораций, деловито поправляющий коричневый галстук-бабочку.       — Я не видел тебя за завтраком, — сказал он с укором вместо приветствия. — С кем поведёшься?       — И тебе доброе утро, — улыбнулась Рисса, мельком взглянув на гостя. — Отличный костюм.       Гораций неловко переминался с ноги на ногу, чувствуя себя так, словно его застукали в чужом саду, когда он переваливался через забор.       — Енох здесь? — Рисса отрицательно мотнула головой, и мальчик продолжил, чуть расслабившись. — Мисс Перегрин недовольна твоим своеволием, — рассказал он, понизив голос.       Рисса наконец отложила в сторону свою нехитрую поделку, виновато взглянув из-под жалостливых бровок-домиков.       — Ругалась?       — Была немного возмущена, — расплывчато пояснил Гораций. — Она рассчитывала, что ты будешь благоприятно влиять на Еноха, а не что вы станете шалить на пару.       — Это не шалость, — Рисса многозначительно пожала плечами. — Я обязательно извинюсь перед мисс Перегрин... Позже. Я сейчас занята. Ничего страшного, Гораций? — спросила она заискивающе.       Он покачал головой, сдавшись.       — Принести что-нибудь поесть?       — Сейчас не стоит, спасибо, — решила девушка, покосившись на инструменты перед собой.       — Потом придётся ждать до обеда. Мисс Перегрин запрещает кусочничать.       — Что ж, значит, подождём, — улыбнулась Рисса.       Гораций хотел сказать что-то ещё, но лишь устало вздохнул, встретив благодарный взгляд, и медленно спустился вниз по лестнице. Его робкая ревность ничего не решила, а только всё усложнила бы, и в конце концов оказалась бы задушена агрессивным собственничеством Еноха, как мышь совой. Заботливой Риссы стало меньше в его жизни, и теперь пришёл черёд ему позаботиться о ней, чтобы она не беспокоилась о требовательной имбрине или о делах в доме. Он ведь был уже большим мальчиком.       — Ты только что лишила нас завтрака, отличная работа, Рисса, — ехидно прозвучало за спиной.       Енох шагнул из ванной, и его подтянутая худощавая фигура захлебнулась в клубах горячего пара. Он был в одних тёмно-коричневых брюках и тёр волосы пушистым полотенцем. Его кудри потемнели от влаги и выпрямились, оставшись неряшливо торчать во все стороны.       — Енох, нечем дышать! Воздух — хоть выжимай.       Он пропустил жалобу мимо ушей, нависнув над ссутулившимися плечами девушки, и потребовал лениво:       — Покажи.       Самолётик, блестевший от свежей краски, взмыл в воздух, зависнув перед его глазами. Енох придирчиво оглядел модель со всех сторон, нахмурив брови, и махнул рукой. Самолёт послушно приземлился на старую газету, где продолжил подсыхать.       — Некрасиво?       Енох выпрямился, ещё раз окинул взглядом чуть помятый макет и мягко потрепал волосы девушки.       — Неплохо.       Рисса развернулась, следя за бродящим по комнате Енохом. Он наполнил водой странную конструкцию на прутьях клетки Зарывая, которая помогала мыши утолить жажду, и разобрал пару небольших коробок. Из них Енох доставал звериные конечности, завёрнутые в бумагу, и пакеты с растаявшим льдом, прямо голыми руками. Рисса рассматривала издалека его пальцы, покрасневшие от холода и животной крови на них.       — Ты не носишь перчатки из принципа?       — Я похож на дурака? — спросил он недовольно. — Это... чтобы лучше чувствовать. Любая ткань ухудшает осязание. Мне легче работать, полностью контролируя свои руки.       Рисса потёрла щёки, отворачиваясь.       — Может, ты для начала оденешься?       Енох хмыкнул нагло, оставляя свою ношу на столе перед девушкой.       — Свои не контролируешь?       — Енох!       Он ухмыльнулся, довольный своим выпадом, и вернулся в ванную, велев подготовить несколько банок.       Общаться с ним было тяжело. Крепчающая симпатия всё чаще заставляла смущаться и алеть от самых неожиданных вещей, особенно учитывая, что Енох словно знал об этом и назло создавал неловкие ситуации. Это не могло радовать, но и не особо расстраивало. Чувство окрылённости, вопреки книжным романам, ощущалось камнем, тянущим вниз, и к этому приходилось приспосабливаться.       Пустые банки с налипшей на боках пылью мягко пролевитировали с верхних полок. Рисса оглянулась на шум воды и неловко подцепила сырой край обёрточной бумаги. В ней покоилось свежее прохладное сердце, с половину ладони размером, и от исходящего от него запаха крови и жира девушке сделалось дурно. Она наклонилась к баночке краски, порывисто вдыхая меньшую из зол. Это привело Риссу в чувства, и она вернула напускное равнодушие. Енох разочаровался бы, если бы в ней проснулась брезгливость.       — Гораций вваливается, как к себе домой, — внезапно ядовито прошипел Енох за стеной.       — Он всего лишь искал меня, — объяснила Рисса, едва скрыв завозившееся возмущение в голосе.       — Сделай так, чтобы его было меньше в нашей жизни.       Пренебрежение в тоне Еноха настолько задело Риссу, что она не сразу обратила внимание на смысл его слов.       — В нашей жизни? — переспросила она, вспыхнув от негодования и удивления.       Енох молча прошёл мимо, застёгивая прозрачные пуговицы на манжетах изумительно белой рубашки, и плеснул химический раствор в самую крупную банку, следом опустив в неё сердце.       — Называй это как хочешь, но сделай так, чтобы он не появлялся на пороге моей комнаты.       Рисса нахмурилась, переводя взгляд на дверь.       — Я понимаю. Но это грубо.       Енох развёл руками, погружаясь в работу.       — Каков есть.       Его равнодушный тон прозвучал неожиданно неприятно. Рисса провела рукой по лицу, зачёсывая волосы назад.       — Я хочу спуститься. Принести тебе поесть?       Упрямец противоречил до конца, и даже самому себе. Говорить поперёк было частью его натуры, которая, впрочем, слишком напоминала мальчишескую капризность.       — Я не голоден.       Конечно, он был.

***

      Эмма стояла на веранде, кажется, рассматривая облака.       — Летнее небо особенно переменчиво, — сказала она, дождавшись, когда Рисса подойдёт поближе. Девушка пожала плечами, не имея собственных мыслей на этот счёт. — Грозовые тучи появляются так же внезапно, как исчезают.       Рисса запрокинула голову, окинув взглядом пасторальную картину в небесах — белую вату дружелюбных облаков на нежной лазури. Эмма покосилась на неё.       — Что-то случилось?       — Енох ссорится с Горацием, — нехотя призналась Рисса. — Правда, Гораций этого ещё не знает.       — Конечно, знает, — невесело усмехнулась Эмма. — У них бывали споры и серьёзнее. Уверена, что нет поводов для беспокойства.       Рисса повернулась, привалившись спиной к деревянной ограде.       — Почему они ссорятся?       — Потому что оба остры на язык, — объяснила девушка, не вдаваясь в подробности.       — Гораций? — понизив голос, переспросила Рисса так, словно только что услышала неимоверную чушь.       Эмма кивнула серьёзно, без следа прежней улыбки.       — Гораций нередко сам провоцировал ссору, нарываясь на истерики Еноха. Ему нравилось подтрунивать его. А Енох никогда не упускал возможности прийти в ярость, — Эмма так же привалилась к ещё сырым после долгой ночи перилам. — Сейчас многое изменилось. Больше года скитаний в поисках новой петли повлияли на каждого из нас. Мы все немного повзрослели, думаю. Гораций стал учтивее, Бронвин перестала так сильно тосковать по Виктору...       Девушка замолчала. Рисса молчала тоже, думая.       — Где вы жили до того, как осели здесь?       — В Нортгемптоне. Все, кроме Еноха, он не мог задержаться в сорок третьем, иначе годы настигли бы его, поэтому его приняла его первая имбрина, пока мисс Перегрин не создала новую петлю.       Рисса удивлённо подняла брови; об этом Енох ей не рассказывал, как и о том, насколько он на самом деле был привязан к этим людям, если даже, имея выбор, всё равно вернулся к мисс Перегрин.       — Сначала долго плыли, — продолжила Эмма, потупив взгляд, словно она больше не осязала ладонями шершавое дерево, а стояла в капитанской рубке, обдуваемая солёным ветром, просачивающимся сквозь приоткрытый иллюминатор над потолком. — В сорок третьем немецкий подводный флот был особо активен, в море было неспокойно. Было очень страшно. Потом остановились в Нортгемптоне, мисс Перегрин создала там петлю ненадолго, чтобы вернулся Енох, по большей части ради него одного, ведь остальные получили шанс жить, упустить который было невозможно даже в разгар войны. Мы оставались там, пока мисс Перегрин не нашла подходящую петлю в Лондоне.       — Вы переживали военное время, как обычные люди, — поняла Рисса. — Как это печально.       — О, небольшие города и провинции были переполнены беженцами, ведь их почти не бомбили. Мы не были напуганы так, как эти несчастные люди, если честно. Нам было нечего терять, а пролетающие над головой бомбардировщики... Словом, привыкли. Это было даже интересно.       Рисса боялась войны, и потому спросила, поражённая, что могло в ней быть любопытного.       — Мы могли проживать каждый новый день и взрослеть, — пояснила Эмма с едва ли уместной улыбкой. — Приходилось скрываться, планировать, сражаться. Даже в Енохе загорелся азарт, который вынуждал его проводить как можно больше времени там. Каждый день мы видели сотни людей, после семидесяти лет жизни в одном дне это было рождественским чудом!       — Кажется, мисс Перегрин нужно было спать с открытым глазом, чтобы уследить за вами, — улыбнулась девушка.       Эмма кивнула, засмущавшись.       — Мы ощутили себя свободными. Словно стали ненадолго обычными людьми. У всех появились свои дела, в которые не нужно было никого посвящать. Хотелось отдохнуть друг от друга, так что многие из нас заводили знакомства с обычными беженцами.       — Кто-нибудь ещё поддерживает с ними связь? — спросила Рисса, не сразу поняв, какой это глупый вопрос.       А осознав, загрустила.       — Это фактически невозможно, — согласилась Эмма, считав её выражение лица. — Временные петли создают пробелы во времени. Из сорок третьего мы сразу попали в шестнадцатый двадцать первого столетия, а потом — сюда, а ведь мы даже не знаем, какой сейчас год. Енох пытался, — призналась она. — Я не знаю, могу ли говорить об этом, но если он до сих пор не рассказал тебе сам, то, наверное, никогда не расскажет.       Рисса ещё не знала наверняка, но почему-то не было сомнений, что речь пойдёт о девушке. И этот факт был внезапно удивителен. Девушка — у Еноха! Конечно же, он был потрясающе хорош собой, самодостаточен и, вопреки своему обычному поведению, хорошо воспитан. Он обладал особым магнетизмом и, безусловно, мог заинтересовать многих девушек, но мало кто из них смог бы по-настоящему привязаться к нему. Ещё меньшее число смогло бы похвастаться взаимной привязанностью. Любил ли Енох когда-то?       — Он не любил её, — сказала Эмма тихо, словно боялась, что их могли подслушать. — И, на самом деле, я мало что знаю, но я сама видела много раз, как он получал почту от неё. И я видела её в эвакуации, бывало, она поджидала Еноха у нашего убежища.       — Почему ты думаешь, что у них не завязались отношения? — спросила Рисса, чувствуя странное беспокойство.       Эмма пожала плечами, с сочувствием посмотрев на девушку.       — Это же Енох.       Сказала, словно это должно было всё объяснить. Эти слова прозвучали так, будто речь шла о неизлечимо больном, травмированном, патологически бесчувственном человеке.       — Ты считаешь, он не способен любить? — ощетинилась Рисса, задетая словами подруги. Эмма покачала головой.       — Я не имею в виду ничего плохого, поверь. Но любви у них не было. Это была поразительная преданность, ведь она писала ему даже семьдесят лет спустя.       Мысль о том, что Енох мог влюбиться, пробуждала тоску и зависть.       — Тебе-то какое дело, а, Рисса? — вдруг спросила Эмма. В её глазах читалось: Я всё знаю. Не делай глупостей.       Рисса вернулась в дом расстроенная и не понимающая, почему. Она никогда не жила чьим-то одобрением, но неожиданно неодобрение Эммы задело её, словно... Словно что?       Она поднялась в свою комнату и улеглась на трюмо. Девушка в отражении сердито стёрла влажные дорожки с щёк. Никак не получалось понять, почему же мысли о Енохе причиняли такую боль. Да, он нравился ей, но что с того? Он не предавал её доверие и ничем не был ей обязан. Они были соседями, а не супружеской парой. От этой истины стало только горше.       Через несколько минут или часов в дверь коротко постучали, и Рисса вздрогнула всем телом, зашипев от боли в затёкшей шее. Енох скрестил руки на груди, скрытой за старой дублёнкой.       — Хочешь выйти?       Енох многозначительно взглянул на девушку, ожидая ответа.       Рисса волновалась, что мисс Перегрин узнает об их самовольной вылазке.       — Хочу.       Стояла Лондонская зима. Тёплых вещей у девушки почти не было, во всех временных петлях, в которых Рисса жила, лето не кончалось. Она постаралась обернуться шарфом так, чтобы прикрыть и шею, и голову, и нос, и этого было вполне достаточно — зима в Лондоне сырая и дождливая. Снег выпадал и быстро таял. В конце января было грязно, под ботинками чавкала слякоть. Однако Енох шёл рядом, ведя Риссу под руку — Прекрасно, Ваше Высочество, Вы почти сели на шпагат, а теперь держись за меня и не упрямься! — в направлении, которое знал только он, и Рисса была готова идти за ним хоть на край света.       Край оказался невзрачным зданием в конце улицы, где было гораздо тише, чем во всём остальном Лондоне. Лишь благодаря маленькой деревянной вывеске с тусклыми лампочками можно было догадаться, что помещение занимала чайная. Енох открыл дверь перед Риссой, приглашая войти, и на промозглую серую улицу потянуло прозрачные клубы пара, отдающие ароматом свежего чая и терпкими специями.       — Разве нам можно, Енох? — выдохнула Рисса, сомневаясь.       — Когда тебя это останавливало? — спросил он насмешливо. — Давай же, на улице холодно.       Место можно было считать невыгодным для того, чтобы вести своё дело. Редкий человек свернул бы на эту тихую улицу, ещё меньше прохожих обратили бы внимание на старомодное помещение, не способное захватить внимание яркими красками или роскошью снаружи.       Оказавшись внутри, Рисса расслабленно выдохнула, позволяя приятному теплу обернуть её с головы до ног. Енох не дал ей времени особо осмотреться; мягко, но настойчиво он повёл девушку за локоть дальше.       Они прошли весь зал, миновали ещё один и наконец остановились в самом дальнем. Все помещения были похожи: тёмные стены украшали золотые иероглифы и большие бумажные фонари, излучавшие мягкий красный свет. Такие же, но чуть меньше, освещали столы, расписанные необычными символами, изображавшими животных. Зал, выбранный Енохом, отличался маленькими размерами и столиками, отгороженными бумажными ширмами.       Рисса не сразу поняла, от чего место показалось ей странным, но вскоре смогла сформулировать ответ на эту мысль. Уличная вывеска создавала впечатление, что внутри здания окажется азиатская чайхана, однако на самом деле гость, едва переступал порог, погружался в атмосферу Китая. В таинственной тишине, разбавляемой лишь тихой традиционной мелодией, Енох галантно отодвинул плетёное кресло перед Риссой и сел за стол сам.       Енох ждал, и Рисса решила не задавать ему вопросы раньше положенного. Его невозможные глаза мерцали рубинами в полумраке, их наполняло такое редкое для него безмятежное спокойствие, что девушка не могла отвести взгляд от этого волшебства. Весь он целиком был драгоценным сокровищем, которым нельзя было завладеть, и эта неприступность только подогревала желание дотянуться до запретного плода. Мисс Перегрин не позволила бы рискнуть вновь.       — Господин О’Коннор, — мягко прозвучало совсем рядом. Морок растаял, и Рисса увидела склонившуюся в поклоне молодую девушку. Она встретилась взглядом с Риссой и склонилась вновь, — Госпожа.       Рисса мало что знала и помнила об этой культуре, в растерянности она посмотрела на Еноха. Юноша многозначительно кивнул, ничуть не разволновавшись, и исходящая от него уверенность успокоила Риссу. На столе тем временем появились две большие тонкие книги.       — Прошу отметить, что сегодня мы можем также предложить блюда сычуаньской кухни, — добавила девушка-официантка, как догадалась Рисса. — Попробуйте, пожалуйста.       — Спасибо, — вежливо поблагодарил Енох, и по едва различимому оттенку его тона Рисса поняла, что он, скорее всего, отказывается. — Есть какие-то новости?       Девушка поправила чёрный запахнутый на сторону подол своего национального одеяния. На талии оно подпоясывалось узкой ярко-красной лентой, верхняя часть необычной одежды была сшита из такого же алого шёлка. Её украшала вышивка белых цветов, поднимающихся от груди до воротника с одной стороны. С другой был приколот бейдж, на котором было выведено шрифтом, напоминающим китайскую письменность, имя официантки, Минчжу. Её тёмное лицо имело характерные азиатские черты, а небольшие живые глаза прищурились, когда она улыбнулась чересчур открыто для того, как улыбаются обыкновенному гостю.       — Декан сказал, что приборам и техникам, описанным в работе, лет сто, но стипендию я теперь получаю.       — Я рад.       Енох открыл меню, пододвинув его к Риссе.       — Выбери всё, что захочешь. Нам можно, — тихо сказал он.       — Лучше что-то из кантонской кухни, госпоже стоит ограничить себя в жирном и остром, — вдруг добавила Минчжу задумчиво. — Бедная, сердце так болит…       Девушка скрылась за ширмой, оставив Риссу в замешательстве. Ей показалось поначалу, что официантка произнесла нечто оскорбительное, однако из-за беспокойства, вмиг отразившегося в глазах Еноха, Рисса поняла, что в словах Минчжу было что-то серьёзнее, чем дерзость.       — Болит как? На что это похоже? — спросил Енох незамедлительно с профессиональным вниманием.       «На обречённую влюблённость, » — подумала Рисса, подавив тоскливый вздох.       — В моём роду никто не страдал от сердечных болезней, Енох, у меня ничего не болит.       Юноша, кажется, не был доволен ответом.       — Минчжу видит болезни, — нахмурился он, откидываясь на спинку кресла. — Она никогда не ошибается.       Рисса едва не смутилась, почувствовав себя букашкой под увеличительным стеклом, но смысл слов Еноха заинтересовал её сильнее. Минчжу была девушкой настоящего времени, а её странность определила её дальнейшую жизнь. Она была молода и только раскрывала свой талант. Из-за него она обучалась благороднейшему делу, и немудрено, что ей потребовалась помощь того, кто занимался медициной дольше, чем мог прожить человек. Как же повезло девушке, которая могла проживать каждый новый день в хаотичном и стремительно развивающемся мире, открыто используя свой дар во благо людям! Скольких из них она спасёт за свою насыщенную непредсказуемую жизнь! Тем больнее было вспоминать Риссе о том, что современный мир для неё — непозволительная роскошь.       — Оно ноет, Енох, — тихо призналась Рисса наконец, придумав ответ, который также не будет лживым. — Это не заболевание. Мне горько, когда я думаю, как могла сложиться моя жизнь, если бы я не оказалась в петле во время войны.       Енох отвёл взгляд, не перебивая. Он часто думал о том же, возможно, даже чаще других. Из всех детей мисс Перегрин он больше всех желал не жить в петле, а развиваться и совершенствоваться вместе со всем миром. Он чувствовал, что был создан для чего-то большего, чем кукольные представления. Он страдал от сдерживаемых амбиций и навыков, не имеющих возможности по-настоящему проявиться. Все его достижения казались мелкими, незначительными, в какой-то степени смешными.       Ему было не просто себе признаться, но он жил чужим одобрением. Восторг, скрывающийся за страхом детей, имбрина, прислушивающаяся к его словам, как к словам равного, всё это было тем, ради чего он старался превзойти самого себя. И ему было бы гораздо сложнее, если бы его не поддерживали в этом. Он не помнил, как справлялся до того, как появился человек, который отныне всегда был рядом и понимал его без слов, чувствовал его душу так тонко и не боялся остановить от необдуманного решения. Рисса была похожа на него, и потому он знал, что она чувствует.       — У меня нет выбора… У всех нас нет, — продолжила Рисса, сцепив пальцы в замок. — Мы обречены на вечность, в которой нет смысла и целей. Мы не приносим пользы, не мечтаем и не создаём, мы даже не живём, а только существуем.       Прикосновение прохладных пальцев, накрывших руки Риссы, удивило девушку. Она опустила взгляд на кисти Еноха с выделяющимися шрамами, словно не поверила своим ощущениям.       — Кажется, я плохо на тебя влияю, — усмехнулся Енох, выдыхая горечь от слов Риссы, задевающих за живое. — Мы не изменим временную петлю, но раз уж нам предначертано прожить в ней нашу вечность, мы должны пользоваться этим, — сказал он очень серьёзно. — Если нельзя изменить мир, нужно приспособиться к нему.       — Это не становится легче делать, вопреки времени, — без тени улыбки возразила Рисса. — В последнее время, наоборот, я стала задумываться о том, какой смысл заложен в вечности, если она заключена в изолированном и одиноком мире внутри мира?       — Мы можем искать его вместе, это, полагаю, будет вдвойне эффективней.       Что-то изменилось во взгляде Еноха. Оставаясь неизменно холодным, в тот момент в нём было, кажется, слишком много решительной серьёзности и натянутого ожидания. Он дал понять и ждал, поймут ли его.       Замок из пальцев разомкнулся, и вторая рука Еноха скользнула к ладоням Риссы, переплетая их пальцы. Её сердце забилось как никогда раньше.       — Мир ведь тогда перестанет быть одиноким, — пролепетала Рисса, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Этот поиск станет бессмысленным.       — Мы придумаем новый смысл.       В глазах Еноха блеснули совершенно новые яркие искорки, и в них читалось гораздо больше, чем он сам мог сказать.       Они просидели до самого вечера за чашкой чая и угощениями национальной кухни, наслаждаясь уютным молчанием и тихой музыкой. На первый взгляд казалось, что ничего не изменилось в их отношениях, но при этом Рисса ощущала особую лёгкость, с которой она смотрела на Еноха. Впервые за долгое время ей не было больно; напряжение, натянутое между ними, спало. Исчезла недосказанность.       Рисса не боялась получить строгий выговор от мисс Перегрин за то, что сбежала с Енохом. Они едва успели на перезапуск, прошмыгнув в дом незамеченными, и скрылись в своих комнатах, словно это могло обеспечить им алиби и унять гнев имбрины.       — Рисса? — шёпотом позвали из-за двери вскоре после того, как девушка упала в мягкие подушки, мечтательно улыбаясь.       Она нехотя поднялась, расправив одежду, и открыла дверь. За ней никого не оказалось.       — Миллард? — неуверенно позвала Рисса, растерянно обводя взглядом пустоту перед собой. — Ты не одет?       — Нет, — простодушно ответил он, словно в этом не было ничего выдающегося. — Мисс Перегрин велела позвать тебя в гостиную. Она беспокоилась, что нигде не может найти вас с Енохом. Сдаётся мне, вам здорово влетит!       Последние его слова раздались в самом начале коридора, следом застонала лестница под его босыми ногами. Рисса припустила за ним, не желая заставлять себя ждать ещё дольше, и почти что вбежала в комнату, замерев на пороге.       — Проходи, Рисса, — раздался строгий голос мисс Перегрин, не предвещающий ничего хорошего. — Сядь.       В центре зала располагались два мягких тёмных кресла с обоих концов дивана, на котором дети каждый вечер смотрели сны Горация и на котором со скучающим видом уже сидел Енох. Их взгляды пересеклись, когда девушка присела рядом с ним.       — Я поражена вашим поведением, это немыслимо, покинуть петлю, никому об этом не сказав, на столько часов, — яростно прошипела имбрина, нависнув над ними. — С вами могла случиться беда, и это не говоря о том, что вы могли подвергнуть опасности всех нас! Внешний мир небезопасен для таких, как мы, нам нужно держаться вместе и…       Конечно, мисс Перегрин была права, каждое её слово содержало истину, но… Рисса не ощущала своей вины. Кроме того, в полуприкрытых глазах Еноха плескалось отнюдь не раскаяние. Горячая речь имбрины слилась в бесконечный отдаляющийся шум, вводящий в подобие транса, и в этом помрачении вспоминались слова, прикосновения, взгляды. Как же далеко сейчас были их мысли!       — Вы поступили очень недостойно, молодые люди, своё наказание вы будете отрабатывать двухнедельным дежурством на кухне, начиная с завтрашнего дня. И это не обсуждается, — добавила мисс Перегрин, хищно прищурившись после некоторой паузы, во время которой должны были последовать раздосадованные вздохи. Их не последовало. — Теперь немедленно вернитесь в комнаты, дети давно спят.       — Да, мисс Перегрин, — тихо отозвалась Рисса, поднимаясь с дивана вслед за Енохом.       — Доброй ночи, — припечатала имбрина, кажется, смягчившись.       На своём этаже Рисса собиралась свернуть в коридор, но Енох кивком головы велел следовать за ним. Заинтересованная, она дошла до его комнаты. Енох убрал в шкаф свою куртку, которая до этого была расправлена на спинке стула. Рисса на мгновение замерла на пороге, вновь ощутив робость, словно впервые видела эту наполненную разными странностями комнату, но, помотав головой, всё же шагнула внутрь, тихо прикрывая за собой дверь.       — Я даже не попросила прощения у мисс Перегрин, — вспомнила Рисса, подойдя к клетке Зарывая. Мышонок спал, свернувшись в своём новом пластиковом домике. Его маленькие бока раздувались, и шерсть глубокого чёрного цвета переливалась в полумраке комнаты, освещённой лишь светом луны, скромно заглядывающей в окно.       — Я не произнёс вообще ни слова, не стоит переживать, — парировал Енох, вертя в руках обездвиженную марионетку. — В конце концов, было бы странно объяснять, зачем мы сбежали.       — И правда, зачем? — спросила Рисса, удивившись. Ей действительно было некогда даже задуматься, в чём заключался смысл этой вылазки.       Енох перевёл взгляд от куклы на спину девушки, сидящей на корточках перед клеткой.       — Мы пропустили завтрак, я подумал, что тебя порадует смена обстановки и отсутствие долгого ожидания обеда.       Он сказал это так, словно подобное было самим собой разумеющимся. Рисса обернулась, вновь ощутив некую неуверенность.       — Зачем? — снова спросила она.       — Я же должен был как-то отблагодарить тебя за твою поддержку. Тебе разве не понравилось?       Енох нахмурился, с глухим звуком отложив создание в сторону. Он выглядел настороженным.       — Мне очень понравилось, правда, — быстро ответила Рисса, поднимаясь и пряча взгляд. Что-то не давало ей покоя.       — Тогда что за бессмысленный допрос? — Енох сложил руки на груди, привалившись к убранному столу. — Ты сомневаешься в моих мотивах? — вдруг уточнил он, и по напряжённому молчанию Риссы понял, что попал в точку.       — Я боюсь понять что-то неправильно, — призналась она, не решаясь посмотреть Еноху в глаза. — Словно что-то произошло, а я не знаю, что именно.       Енох шумно выдохнул. Ему было тяжело говорить вслух о таких вещах, но он понимал, что молчать дальше было бы неправильно.       — Неужели я правда недостаточно дал понять? — ответил он чуть мягче.       — Я сомневаюсь, Енох, — тихо сказала Рисса, подходя на шаг ближе и по-прежнему блуждая взглядом по полу и стене за ним.       — Сомневаешься в себе? — спросил он, едва скрыв беспокойство.       — В тебе.       Их взгляды наконец пересеклись, и оба почувствовали, словно тяжёлая ноша окончательно спала с плеч. Енох оттолкнулся от стола и медленно, будто боялся спугнуть, подошёл совсем близко к Риссе.       — Можно я… развею твои сомнения? — тихим голосом спросил он. Тёплые искорки блеснули в его тёмных глазах.       — Можно, — таким же шёпотом ответила Рисса, потянувшись к нему.       Прикосновение сухих губ Еноха вышло бережным и бесконечно нежным, в этот невинный поцелуй он вложил все свои чувства, от которых щемило сердце. Едва подрагивающие пальцы Риссы огладили его гладкие щёки и поднялись выше, вплетаясь в мягкие кудри. Енох отстранился, с несвойственной ему лаской оглядев лицо девушки, и поцеловал её вновь, прижимая ближе к себе в объятиях.       Луна, застенчиво скрывшаяся за облаками наполовину, освещала две стройные фигуры влюблённых. Рисса обнимала Еноха, и её глаза увлажнялись слезами, которые она то и дело смаргивала. Всё казалось нереальным, невозможным, но всё же она действительно стояла в комнате Еноха, а он целовал её мокрые щёки и прятал улыбку в её серебристых волосах.       — Мисс Перегрин, наверное, всё ещё будет злиться завтра, — сквозь слёзы радости усмехнулась она невпопад.       — Но это того стоило, — ответил Енох, мягко поглаживая растрёпанные косы Риссы.       — Определённо.