Самый конец весны

      В электричке они молчали. Домерик только сказал, что лучше будет, если он придет к Старкам чуть позже — чтобы уж точно никаких сомнений не было, что они с Джейн друг друга не знают. Вроде как для конспирации. В какой-то степени это было даже забавно — их хитрые взгляды смутьянов и вся эта скрытность, но отнюдь не болезненная реакция Домерика на свое возможное разоблачение.       «Не хочу, чтобы Санса знала, что я Болтон.»       «Почему?»       «Потому что Болтоны — это полиция, и нельзя услышать чистый, звонкий смех, и никакой свободы. Болтоны — это мой дорогой брат, из-за которого ты боишься лишний раз сказать «Нет» или улыбнуться. Болтоны — это не музыка, не любовь, и не лето. Я хочу быть для Старков просто Домериком, Домериком-Менестрелем». Его глаза в тот момент пылали какой-то невыразимой горечью, и одновременно любовью — любовью сына к отцу и рыцаря — к своей Прекрасной Даме. Джейни всю дорогу слушала стук колес по рельсам и думала о том, как Домерику трудно сейчас. «Его просто рвет на куски». Ему выбирать намного сложнее, чем ей. Хотя… Может, ему выбирать и не придется. В отличие от самой Джейн. — Когда? — резко говорит в телефон один из пассажиров, мужчина с суровым, будто вытесанным из камня лицом и очень синими, ярче васильков, глазами. Джейни вздрагивает. Реплика, уж конечно, обращена не к ней, но все равно… Немножечко нервно. — Сколько ты будешь тянуть?       Сколько ты будешь тянуть…       Сколько ты будешь тянуть…       Столько, сколько можно. Потому что лучше уж найти какой-нибудь менее изощренный способ убить себя, чем сказать Рамси в лицо «Извини, но я люблю другого». Другого, который не кричит из-за ерунды и прямо-таки просит быть чуть уверенней, смелее и самой принимать решения. «Болтоны — это полиция, и никакой свободы». Все её мысли постоянно возвращались к Теону, его улыбке, его смеху, его выдумкам. Его имя отдавалось в сердце радостным ритмом — Те-он Грей-джой, Те-он Грей-джой… От того, что она едет к нему, Джейни хотелось хохотать в голос и обниматься, а щеки заливались горячим румянцем, и душа пылала легкостью одуванчиков. — Баратеоновская. Следующая станция — Винтерфелльская. Осторожно, двери закрываются, — механический голос выдергивает Джейн из размышлений. Домерик весело подмигивает ей — он старается выглядеть ничуточки не задумчиво-усталым, а очень радостным, и, в общем-то, если не приглядываться, у него это вполне получается. — Идем, Джейни, — говорит он, быстро поднимаясь и опять поправляя ремень чехла с арфой. Мужчина с суровым лицом и васильковыми глазами провожает их неодобрительным взглядом.

***

— Тогда я забегу в магазин, а ты иди сразу к ним, — Домерик улыбается мечтательно и влюбленно, предвкушая встречу с Сансой. Тень загадочности укрывает его лицо, голос тут же скатывается в шепот. — Не забудь, мы совсем-совсем не знаем друг дружку, нас надо знакомить.       Джейни кивает спешащему к магазинам Домерику и звонко смеется — ей, вообще-то, нравится смеяться, но Рамси никогда не упускал случая лишний напомнить, что бессмысленно и невпопад хихикающие девушки выглядят полными дурами. «Но ты-то ведь у меня не дура, а, моя славная?» Вся дикая радость тут же вянет до усталой печали.       «Дура, ещё какая,» — горько думает Джейни, вслушиваясь в щелканье собственных подошв по асфальту. Дорогу к дому Старков она успела выучить хорошо и теперь, наверное, дошла бы без провожатого даже глубокой ночью. — «Умная девочка не стала бы жить с таким чудовищем, как ты, Рамси».       Опасная мысль, слишком уж смелая. Джейни сама удивляется своему бесстрашию, но остановиться не может — долго накапливаемое несогласие выползает наружу, змеясь раздражением и даже, наверное, обидой.       «Умная девочка не стала бы думать, что брак с Рамси Болтоном — лучшее, на что она может надеяться. Умная девочка не отдала бы добровольно свою свободу в чужие руки. Ты дура, Джейни, самая настоящая — и поэтому ходишь теперь в ошейнике, до крови натирающем тебе шею».       Мысли горькие, и Джейни хочется чем-нибудь их заглушить, чем-нибудь радостно-сладким и пряным, смехом и объятиями, и теплом. Вернуть себе назад предвкушение желанной встречи, и радость, расползающуюся в груди шерстяным мягким зверьком. Она ускоряет шаг, проходит мимо многоэтажного дома — большого и сверкающего там и тут окнами, в некоторых уже горит свет. Старки живут в частном доме, с обилием верандочек и балкончиков, придающим дому сходство с настоящим замком. Сад Джейни показывала Арья, там были просто гигантские заросли всяких ягод вроде смородины и ежевики, миниатюрные скалы из разноцветных камней, а ещё большущий ветвистый дуб, по которому можно было лазать и на котором висели самодельные качели. Теон говорил, что нужно как-то по-особому раскачиваться, чтобы ветка начинала чуть-чуть пружинить — тогда, мол, кажется, что летишь. Сама Джейни так раскачаться не смогла, и Теону пришлось помочь ей — Джейн до сих пор помнила глаза, сверкающие теплом и щепотью хитрости и уверенные руки, и как хлопала на ветру его рубашка. Это было так замечательно, просто незабываемо, в самом деле полет.       Дворы, дворы, переулки — тут намного проще заблудиться, чем в центре — стоит только свернуть не туда. Но Джейни уже привыкла ходить здесь, петляя между заборов, увитых шиповником и девичьим виноградом, минуя кособокие яблони, усыпанные снежно-белыми цветами и мелкими листьями, проходя мимо деревянных домишек, укрытых с головой цветущими зарослями. Это было даже немного волшебно — с её-то привычкой плутать всегда и везде.       Наконец Джейн останавливается перед калиткой с красивеньким зелененьким почтовым ящиком, привстает на цыпочки и нажимает кнопку звонка. Секунды три ничего не происходит. Внезапно становится слышно, как распахивается дверь, как кто-то чуть ли не кубарем слетает с пяти ступенек, как этот кто-то несется, топоча босыми ногами, по разогретым после жаркого дня плиткам дорожки — и, наконец, калитка распахивается. Теон радостно улыбается, на нем, вопреки обыкновению, не желто-черные клетки рубашки, а чуть порванная на плече тельняшка с зелено-желто-красными полосами, а не темно-синими, как обыкновенно бывает на тельняшках. Вместо джинс — бриджи с узорами на карманах. — Кто пришел! — Грейджой тут же заключает её в объятия, и Джейни утыкается носом Теону в плечо, вдыхая запах благовоний (в доме Старков постоянно жгли ароматические палочки) и, почему-то, свеклы. — А у нас тут пир горой! Мы его, правда, пока ещё только мутим, но он точно будет! Пойдем!       На крыльце уже стоит Арья — у неё слегка ошалелый вид, и вообще она выглядит ужасно забавно — вся растрепанная, какая-то чумазая, серая футболка заляпана то ли гуашью, то ли ягодным соком, на лице застыло выражение легкого презрения («Опять вы со своими любовным слюнями?») и одновременно недоумения. Теон, проходя мимо, хлопает Арью по лбу указательным пальцем, та в ответ показывает ему язык. Вместо приветствия Арья вручает Джейни несколько ягод смородины и одно побитое жизнью, но одурительно-вкусно пахнущее яблоко и упархивает в сад с воплем «Прикииинь, Теон, я куда-то утащила три кружки и не могу их найти!». Грейджой снисходительно усмехается, отворяя дверь. — Йай, Джейни! — Робб и Санса машут ей из кухни, оттуда же доносится пение скрипки (а это значит, что Скорбный Эдд и Оша уже здесь) и аромат печеной картошки. Санса перемазана мукой и просто светится мечтательным ожиданием — Джейни прекрасно понимает, кого она ждет. Робб обнимается с чайником и всех расспрашивает, кому какой чай — почти как Домерик несколько часов назад, но гораздо более весело и шумливо. Арья уже вьется рядом с братом, что-то ему рассказывает, потом исчезает на кухне — там сейчас же вспыхивает шутливо-перепуганный истошный вопль «О боги! Она явилась, чтобы поглотить все наши припасы!» и буйный хохот.       Теон ждет, пока Джейн разуется, цепляет её ветровку на крючок вешалки и галантно подает руку с таким намеренно-придурковатым выражением лица, что Джейни, не выдержав, смеется. Теон тоже посмеивается, но потом, заключив Джейн в объятия, прижав к себе очень крепко, перестает даже улыбаться. — Я скучал, — Он моментально становится очень-очень серьезным и сжимает её ладони — его руки такие теплые, что не хочется выпускать. Но вдруг он морщится, почти хмурится, и осторожно пробегается пальцами по левой ладони Джейн как раз там, где белеет лепестком яблони пластырь, где ещё недавно вместо белого цвета был алый. — Это чего? — Ерунда, порезалась, — отмахивается Джейни, ей нравится прикасаться щекой к груди Теона, к мягкому хлопку тельняшки, чувствовать ровное дыхание, спокойное, медленное, ощущать, как темные вихры щекочут лоб — черные и русые пряди путаются, а общая безмятежность накрывает Джейн с головой, радостная, шумная безмятежность, которой нигде больше не найти — только в большом деревянном доме, похожем на замок, облепленном балкончиками и верандами, точно старый, затонувший корабль — мелкими ракушками. В этой безмятежности нет места всей той гадости, что преследует Джейн — постоянные придирки Рамси, ощущение неизбежной полной зависимости от другого человека, удушливый страх, заставляющий просыпаться ночами и дрожать всем телом вовсе не от холода, вечные безнадежные мысли — что делать, что делать, что делать… Джейни думает мимоходом, что ещё хоть пара дней такого контраста — и она свихнется, окончательно и бесповоротно. — Порезалась? — Лицо Теона искажается какой-то дикой жалостью. И одновременно — суровой воинственностью, будто он готов хоть сейчас пойти сражаться с драконом, а, может, командовать многотысячным войском, а, может, держать осаду. Это одновременно и смешно, и… Совсем не смешно. Это «порезалась» звучит так, будто он не совсем уверен, что она умудрилась порезаться самостоятельно. — Ерунда, честно, ерунда, не хочу про это, — улыбается Джейн, зажмурившись. Пахнет чем-то сладким, и благовониями, и тестом. Вот бы попробовать ощущать мир только через запахи. Или только на слух. Это было бы интересно. — Вы прямо действительно что-то грандиозное готовите? — Вроде того, — усмехается Теон, но Джейни все равно замечает легкий оттенок тревоги в его глазах. Всякая тревога тотчас исчезает, когда весь дом оглашает сначала торжествующий вопль, потом хохот, слышен голос Сансы — «Арья, нет! Тесто неприкосновенно!» и следом за ним безмятежно-громкое «Да лааадно тебе!». — Как Арья не разносит весь дом? — интересуется Джейн с самым искренним удивлением на лице. Теон молча разводит руками и щурится, как довольный кот, увлекая Джейни за собой на кухню. На стенах по всему дому развешаны маски, детские рисунки Рикона и, внезапно, Сансы, под самым кухонным потолком висит воздушный змей и странная конструкция из бисерных ниток, шишек и финиковых косточек. Теон замечает взгляд Джейн и говорит, что это неудавшийся пробник «музыки ветра». — Джей-ни! Джей-ни! При-вет! — Скандируют Арья и Робб, первая приплясывает, второй пестрит клетками рубашки. Санса вертится тут же, причитает, что «тесто, о Боги, тесто!», но не слишком обеспокоенно или опечаленно, Скорбный Эдд играет на скрипке. В кухне безумно шумно — Джейни вообще на миг кажется, что она попала на конгресс поваров, занимающихся приготовлением исключительно экзотических блюд, и все эти повара друг с другом спорят, что же им готовить. На самом деле никто не спорил, просто в разных концах кухни одновременно болтали о совершенно разных вещах. — Я могла бы помочь вам, — Предлагает Джейн, улыбаясь. Она видит краем глаза Арью — та вроде бы режет сыр, но на самом деле скорее поедает его. — Если хочешь, помоги, — кивнув на пеструю коробку торта, соглашается Домерик. — О! Это круто! Нас будет много поваров! Можно представлять, что мы на корабле, и скоро нам кормить всю команду!.. А командой пусть будут Эдд, Патрек, он обещался прийти, и Домери-ик… Ты знаешь Домерика? Если не знаешь, я вас познакомлю. Ну, или, если знаешь, могу еще раз познакомить, я люблю знакомить людей. Он забавный парень, весь такой... Поэтичный. До-Ре-Ми-к, я бы даже сказал. С арфочкой, — Теон, кажется, мог бы заболтать кого угодно. Джейни сама не замечает, как в руках оказываются тарелка со свеклой и ножик (ну уж сейчас-то — думает Джейн — я буду предельно, за-предельно внимательна и ни за что не порежусь). Они вдвоем режут эту свеклу, хохоча и разрисовывая друг другу лица бордовым соком. — Ты знаешь, — деловито вопрошает Теон, его лицо освещает хитрая улыбка, ножик бодро стучит по доске для резки. — Что вот этот вот оттенок называется «ализариновый»? — Я это даже выговорить не смогу, не то что запомнить! — Руки все липкие, и тоже «ализаринового» цвета, а на душе легко-легко, будто можно хоть сейчас взять и полететь. Но Джейн лететь куда-то совсем не хочется — только круглый дурак бы покинул любым доступным способом такое замечательное здесь. Это всё равно, что отказаться от какой-нибудь безумно вкусной сладости в пользу вареной морковки. Теон все с той же лукавой усмешкой ведет двумя пальцами ото лба Джейн до самого кончика носа. От прикосновения становится тепло-тепло где-то там, под сердцем — наверное, там и есть душа? Джейни мельком видит себя в отражении на дне чашки с чаем — разрисованная, как пугало, перепачканная свекольным соком, чуть-чуть растрепанная. В общем-то, она уже почти ничем не отличается ото всех остальных и вполне может стоять в одном ряду с Арьей, которая повадками больше смахивает на дикую кошку и, похоже, вообще никогда не слышала о существовании расчесок, с Сансой, которая вся переливается, как тысяча драгоценных камней, со Скорбным Эддом, который выглядит скорее как паук-пессимист и, конечно, с Теоном. Хотя нет. С Теоном никто не сравнится. Он затмевает всех яркостью, веселым безрассудством, громкостью и бесконечной любовью к миру. И непрекращающимся дурачеством. — Робб! Робб, Робб, слушай, Ро-о-обб, иди сюда, — Теон причитает и дергает Робба за рукав до тех пор, пока Старк не обращает на него внимания. — Да, Теон? — Робб закатывает глаза и вздыхает с таким видом, будто видит подобную картину уже далеко не первый раз. Он выглядит даже смешнее, чем сам Теон. — Робб, слушай, когда мы поехали в Речные земли и забыли рюкзак с ништяками? — Джейни слушает с интересом, стараясь запомнить каждое слово, потому что все «когда» — это увлекательнейшие истории, практически эпические саги. То это история о том, как Робб выселял из шатра муравьев, заманивая их в коробок, вытряхивая на улицу и опять заманивая; то басня «Санса и дырявый пакет с кофе»; то фантастическая трагедия, повествующая о борьбе Джона Сноу с протекающей крышей шатра, которая совершенно необъяснимым образом начинала протекать опять и опять, как бы ее не латали; то мистический триллер о Теоне, который подавился заваркой от чая и чуть не умер («Он говорит, мол, слушай, Робб, включи свет, я не вижу дна чашки, гляди, там дна нет, там пятое измерение. Из травы. Которая заварка. Чуть с ума не сошел с ним!»). — Пф, я уж и не помню, когда конкретно… — тянет Робб, но, судя по улыбке, само событие он помнит очень хорошо. — Мы тогда три дня питались одной манной кашей, потому что была только она, потому что пакеты с крупой пихали в котелок, потому что так они меньше места занимают, — мимоходом объясняет Теон Джейн и тут же с восторгом взмахивает руками. — Представь, мерное течение реки, птички поют, травки-муравки шелестят, и Робб, держась за голову, воет «Растяпы, говорил же, проверьте, все ли взя-а-али!». Идиллия.       Робб фыркает. — Вы там лясы точите или все-таки трудитесь на благо народа? — вопрошает Санса, обращаясь скорее к Джейн, чем к Теону. — Ещё как, милая Санса, мы так трудимся, что достойны какого-нибудь ордена! — С энтузиазмом ответствует Теон, тут же забыв про Робба и переключившись на другого слушателя. Джейни уже в который раз думает, что Теон мог бы с успехом выступать в цирке. — Ордена, да, ордена! — Ордена тамплиеров, — вставляет Джейн, изображая главного знатока по части орденов. Дурацкая, бессмысленная шутка, которая в любой другой компании прозвучала бы совершенно неуместно. Но здесь любые шутки звучат уместно. — Мы-то такого ордена, конечно, достойны, а вот достойны ли они нас? — хмыкает Теон, надменно прищурившись, и тут же становится похож на заносчивого, спесивого Принца.       Некоторое время они молчат, то и дело переглядываясь и обмениваясь улыбками. Слышно, как Санса советуется со всеми подряд насчет готовки чего-то, в ходе чего внезапно выясняется, что в доме кончилась соль. Скорбный Эдд тут же уныло замечает, что так происходит всегда-всегда, и не бывает такой пирушки, чтобы ничего не закончилось. Говорит он нараспев, не торопясь, так что слова эти прекрасно ложатся на его же скрипичные трели, а после и вообще выводит «О Бо-о-оги, как это печа-а-ально». Оша заявляет, что это звучит, как начало душераздирающего романса. «Какое правильное слово — пирушка, — думает Джейни, — именно так этот шабаш и называется». — Нужно снарядить гонца в поход за солью, — громко говорит Санса, хлопнув в ладоши. Руки у неё все в муке, так что от хлопка в кухне начинает клубиться небольшое белое облако.       Гонцом вызывается быть Арья, которая, проигнорировав инструкцию от Робба «как добраться до магазина, купить соль и вернуться домой, не попав в передрягу», уносится во двор, вытаскивать с веранды старый скрипучий велосипед. Окна в кухне открыты настежь, так что все слышат, как Арья ругается с велосипедом, зовет его «сквернавцем» и «выхухолью», а потом вовсе выкрикивает гневную тираду на браавосском. Робб тут же требует выдать человека, который обучил Арью браавосским ругательствам, правда, без особого энтузиазма. — Если ты думаешь, что это я, Робб Старк, то ты ошибаешься, — ухмыляется Оша, она что-то вяжет, спицы бодро стучат, прямо-таки пляшут в её руках. — Я, конечно, занимаюсь с Браном языками, браавосским в частности, но брани Брана не учу.       Она смеется собственной игре слов, а Теон тут же начинает болтать о том, что, если бы он вынужден был обучать кого-то иностранному языку, он бы обязательно в первую очередь уделил внимание важным словам и выражениям, которые пригодятся, попади обучающийся в страну, где этот язык является родным, а бранные выражения — это, конечно, ужасно важно. Эдд уныло замечает: — В самом деле, ругательства — фундаментальнейший лексический пласт любого языка, — Потом он бросает оценивающий взгляд на разрисованного свекольным соком Теона и мрачнеет. — Но тебе обучение ребенка я бы не доверил.       Теон тут же заводится и вопит «Протестую!» — Джейни давно уже поняла, что он не мог выносить любых упреков в свой адрес и отказать себе в споре ради спора тоже не мог. — Протестую! Я уже второй год грызу вместе с Браном гранит науки-истории, и Лювин сказал, что экзамен по истории для старшеклассников Бран-двенадцатилетка сдал бы как минимум на отметку «хорошо»! У меня особая методика обучения, основанная на сочинении около-исторических сюжетов, призванная развивать не только память обучаемого, но так же образное мышление, воображение, искусство красноречия и находчивость! Когда-нибудь я, возможно, даже напишу научную работу на эту тему. Да-да-да. И вам будет стыдно, что вы в меня не верили.       Следующие минут десять Робб, Теон, Санса и Оша в четыре голоса рассказывают Джейн об успехах юного Брана. «Он на дистанционном обучении, но это его не очень огорчает». Об успехах и о том, что, оказывается, Брана все учили сообща. Санса читала с ним классическую литературу и позже беседовала — «Как тебе главный герой, Бран?», «Что ты думаешь о времени, описанном в произведении?», «Тебе больше понравилось читать «Красного короля» или «Битвы и перемирия»?». Теон пересказывал учебник истории «в лицах, числах и зеленых драконах», мешая научные термины со сленгом и попутно чуть ли не показывая спектакль театра одного актера. По вторникам, средам и пятницам к Брану приходил репетитор, которого тот звал старинным словом «мейстер». «Мейстер» Лювин учил Брана математике, физике и прочим точным наукам, Оша, объездившая, кажется, весь свет — даже далекий север за грядой гор, именуемых Стеной — Оша болтала с ним на валирийском и браавосском и читала иностранные книжки в оригинале.       За разговорами свекла незаметно заканчивается, и Джейн, счастливо разулыбавшись, выдыхает. Некоторое время они с Теоном изображают крайнюю степень усталости и даже пытаются притворяться спящими — Теон, привалившись спиной к стене, Джейн — уронив голову ему на плечо. Но надолго их не хватает.       Санса поет о чем-то и варит компот, Робб с Эддом проверяют рюкзаки, то и дело перетаскивая их с места на место и отбиваясь от Теона, который рвется «переукомплектовывать все это барахло». — Ты поражаешь меня! Ты ведешь себя, как четырнадцатилетний мальчик, который первый раз собирается ехать в чертов летний лагерь! Нерационально класть котелки в синий рюкзак, пропадет куча места! Я разочарован в тебе, Робб Старк! — верещит Теон, размахивая руками. На лице его цветет улыбка, вполне ясно намекающая, что ни в чем и ни в ком он не разочарован, а всего лишь дурачится. В прочем, дурачатся в доме Старк абсолютно все, это была, видимо, врожденная особенность всех здесь живущих — склонность к болтовне, придумыванию интересностей и проявлению безграничной любви к миру в целом. По кухне разливается смех, и опять распускаются цветами мака и алтея скрипичные трели, в кастрюле с нарисованной на боку удивленной совой кипит компот, а часы — старые, массивные, как древний форт, отстукивают один раз, как стучат каждые полчаса. Спокойствие и безмятежность, счастливая уверенность — «Я дома, здесь меня любят, здесь я люблю» — растекаются в душе сладковатым дымом благовоний.       Джейни прикрывает глаза, слушая шум дома Старк, размеренно-веселый, приятный, чарующий, как морской прибой.

***

      Он-то думал, что ни за что не заблудится. Он же знал, где расположен их дом, знал, где надо свернуть — два раза, помнил, где одна улица пересекается с другой… Не было никакой разницы, где сворачивать — либо он прошел бы по Старокаменской на три минуты дольше, а потом свернул бы на переулок Ночных Дозорных, либо наоборот — свернул раньше, и дольше шел бы по переулку. Собственно, так он и поступил, и имел возможность чуть дольше любоваться заросшим проулком, цветущей сиренью, деревянными балкончиками домов… А потом понял, что не знает, где находится. — Чтоб тебя, — бесцветно сказал Домерик и замер. Пели птицы, тоненько и пронзительно, стрекотали кузнечики — чья-то калитка буквально утопала в сорных травах, которые колыхались на ветру, как волны. Здесь, на окраине города, царило какое-то вечное ленивое безлюдье. Примерно такими — пустынными, жаркими, цветущими — Домерик привык представлять деревенские улицы.       Даже гул машин, не затихающий в центре ни глубокой ночью, ни самым ранним утром, здесь слышен не был. Только шуршание ветвей и трав да стрекот и жужжание насекомых. И хруст песка под ногами.       Так. Без паники. Надо всего-то вернуться назад и пройти обычным путем, без всяких первопроходческих вывертов. Он медленно развернулся, вслушиваясь в шум пригорода — где-то скрипнула калитка, где-то орет кот, громко и нагло, и шелестят листья, и поет ветер, вьющийся среди цветов. Прямо, прямо, а потом повернуть… Предполагаемого поворота не обнаружилось. Домерик тряхнул головой и прошел чуть дальше. Только заборы, дома, никаких поворотов. И дальше — тоже. Он попытался рассмеяться, чтобы отогнать волнение, но вышло слегка истерично. «Я как будто главный герой мистического рассказа. Временные петли, перемещения в пространстве, и все такое». Он шел и шел — кажется, прошло не меньше десяти минут, а улица все не кончалась, и никаких поворотов тоже не было.       В детстве Домерик безумно любил такие истории — городские приключения, балансирующие на грани с мистикой. Конечно, отец не разделял его восторга, но и не запрещал подобного чтива — даже почти не сокрушался по поводу того, что сын не читает классику. Там, в этих рассказах и новеллах, действие всегда происходило либо глубокой ночью, либо в последние светлые часы дня, когда солнце становится слегка оранжевое, и небо походит на старую палитру. По закону жанра у него должен был ещё и телефон отключиться. Чтобы он оказался отрезан от окружающего мира — пленник сирени и деревянных заборов.       Удивительно, но телефон оказывается в полном порядке, даже связь неплохая. Он уже собирается звонить Сансе, чтобы расспросить о том, как добраться до их дома из параллельного мира, но замечает на горизонте двоих и встает, как вкопанный. Двое — мальчишки, что едут на обыкновенном велосипеде — скрип колес разносится по улице, столб песочной пыли взвивается на добрый метр вверх. Вдруг один из мальчишек, тот, что сидит на багажнике, начинает что есть мочи лупить второго, рулевого, по плечу, и дико что-то орать. — Да сто-о-ой же! Остановись, Джендри! — вопит мальчишка, слезает — едва не падает — с велосипеда, ещё раз (видимо для порядка) шарахает рулевого по плечу и почему-то несется к Домерику. — Все-таки заблудился! Так и знала! — верещит мальчишка, и только сейчас, с расстояния в два метра Домерик узнает в нем — точнее, в ней — Арью, младшую сестренку Сансы, шумную, непутевую, дикую Арью. Через плечо у нее миниатюрная торба с вышивкой, серая заляпанная футболка вся мятая, а в цветастые штаны на лямках свободно поместилось бы ещё как минимум две Арьи. Домерик, не сдержавшись, смеется — уж очень все Старки походят на персонажей какой-нибудь подростковой книжки — неординарная семейка, живущая в волшебном доме, до самой крыши заполненном всякой всячиной, привезенной из путешествий. У Старков были Робб и Джон, Типичные Старшие Братья (конечно, с Джоном Домерик пока не общался лично, но судя по рассказам тот был отличным братом — невозмутимым, надежным и серьезным), у Старков были маленький Рикон и задира-Арья, зачинщики всех буйств, Санса, классическая Хорошая Девочка, и Теон — местный шут и клоун — словом, Старки словно бы сошли со страниц книги, за которую Домерик в детстве бы, наверное, удавился. — Джендри, чего ты тормозишь?! — заходится Арья, хотя Джендри ничуточки не «тормозит», просто идет недостаточно быстро. Он похож сейчас на странствующего рыцаря. В роли рыцарского коня выступает велосипед, который оглашает всю улицу мерзким железным дребезгом, спицы колес сверкают на солнце. — Я немного заблудился, — Домерик оглядывается — конечно, никаких бесконечных дорог, все повороты на месте, все хорошо и ничуточки не мистично. — Ваши закоулки — просто лабиринт какой-то. — Когда Арья первый раз позвала меня в гости, я час плутал, — скучным тоном говорит Джендри, а Арья, усмехнувшись, тренькает велосипедным звонком. Где-то над их головами, высоко-высоко, оглушительно поют птицы.       Потом они идут втроем переулком Ночных Дозорных, Арья зловещим голосом рассказывает страшилку о дозорном, который полюбил деву изо льда и отдал ей свою душу, но при свете дня звучит не очень страшно. Домерику вспоминается, как в детстве они с Рамси тоже часто пугали друг дружку жуткими историями — Рамси больше всего любил сказку о Красном Короле, который долго-долго враждовал с королем Зимы, а потом содрал с того шкуру и сделал из неё плащ. Самого же Домерика ужасно пугала легенда о юноше, отравленном собственным братом ради наследства. Вот эта история была действительно кошмарной — главным образом потому, что Рамси рассказывал её с садистской мечтательно-кровожадной ухмылкой, будто сам тоже уже приготовил для «славного братца» яд. — Самые страшные сказки у Оши, её послушай — ночью не заснешь, — вдохновенно говорит Арья, а Джендри хмыкает, чем вызывает поток негодующих воплей в стиле «опять-ты-скептика-из-себя-строишь-олух-несчастный». Домерик удивляется, как Джендри Уотерс вообще может выносить подобное верещание почти беспрерывно, но тот, видимо, обладал просто железными нервами. В общем-то, они с Арьей друг друга уравновешивали.       Пока они втроем доходят до дома Старков, Домерик успевает наслушаться историй о последних днях учебы и о «Мерзотно-гнусно-отвратительно-противно-гадко-пакостном дне, когда нам надо было убирать класс». Негодующих воплей угнетенных детей хватает до самой калитки. — Все, а теперь стойте и ждите, пока я отыщу ключи! — С показной барской чванливостью заявляет Арья, даже притопнув ногой, как гордая себялюбивая княжна, но Домерик, в принципе, готов подождать — в любом случае он уже на месте, и скоро, так скоро увидит свою прекрасную рыжую Птицу… И всех остальных, конечно. Ему особенно интересно посмотреть на Джейн — хочется увидеть, превратилась ли она из нервной перепуганной девочки-призрака в счастливую просто-девочку, вполне живую, или нет.       В дворе обнаруживаются Робб и ещё какой-то парень — длинный, как жердь, и мрачный, как надгробие, в окружении рюкзаков, пакетов и мелких сумочек. Робб, сидя на коленях, будто мастер чайных церемоний из Асшая, пытается запихнуть в самый большой рюкзак ещё что-то, тот, второй, возвышается рядом скептично настроенной шпалой. — Не влезет, — сумрачно говорит он. — Я это тебе как упаковщик рюкзаков с двенадцатилетним стажем говорю. — Брось, Эдд, тебе самому сколько? Двадцать пять? Двадцать семь? — хмыкает Робб. — А кто тебе сказал, что я начал путешествовать и, соответственно, упаковывать рюкзаки, лишь став совершеннолетним? — вопрошает человек по имени Эдд скучным тоном и, заметив Домерика, кивает ему. Арья громко чему-то смеется, чмокает сидящего на коленях Робба в макушку, пихает Эдда в плечо и уносится в дом, топоча ногами в старых сандалиях. — Привет, Домерик! То есть не так. Домерик, это — Скорбный Эдд Толлетт, Эдд, это — Домерик. А с дражайшим Джендри вы оба знакомы, — улыбается Робб, подмигнув «дражайшему Джендри», который пытается убрать велосипед, но тот не убирается, только дребезжит и сыплет облупившейся грязно-зеленой краской с рамы. Эдд провожает велосипед долгим взглядом и тяжко вздыхает: «Иногда я чувствую себя таким же старым… Лет через двадцать ещё и скрежетать начну… Костьми и суставами». В этот самый момент раздается страшный грохот — Джендри задел локтем прислоненные к стене дома грабли, те упали, велосипед тоже, задев при этом жестяное ведро, загрохотавшее подобно грому.       Робб тут же вскакивает, перепуганный, Эдд горестно вздергивает брови, Санса, показавшаяся на крыльце, тоненько вскрикивает. Домерик успевает подумать, что в окружении стольких тяжелых железных предметов сложно остаться невредимым. — Я в порядке, — глухо говорит Джендри, стоящий посреди жестяного разгрома, как последний оставшийся на поле боя воин. Санса слетает со ступеней крыльца раненой стрекозой, причитая «Боги, я уж думала, ребенка зашибло!», хотя такого парня — высокий рост, косая сажень в плечах — едва ли можно назвать «ребенком». Но Санса с видом заботливой и перепуганной мамочки все равно легонько встряхивает Джендри за плечи, будто проверяя, не отваливается ли у того голова, пока Домерик просто задыхается от зависти — ему безумно, безумно хочется быть на месте этого мальчишки-счастливца, чтобы Санса и о нем беспокоилась, так же причитала…       Но судьба улыбается и ему — пока Робб с Эддом вытаскивают Джендри из железного окружения (Эдд кисло говорит: «Повезло тебе… Меня бы обязательно убило этим граблями...») Санса осторожно подкрадывается к нему, и Домерик замирает — она сегодня ещё более красивая, светящаяся радостью. Волосы — красноватая медь, глаза смеются, по щекам рассыпаны мелкие веснушки, и, Боги, как же она красива в своем бледно-зеленом сарафане с вышивкой. — Почему ты так долго? — обиженно шепчет Санса ему на ухо, и Домерик собирается ей объяснить, что он просто заблудился, но вместо этого крепко обнимает её за плечи. Санса воровато оглядывается — не видит ли Робб? — и вдруг накрывает губы Домерика своими. В таких обстоятельствах объяснять что-либо нет никакой возможности. — Там компот выкипает! Джейни его едва спасла! — вопль Арьи взрезает воздух, раскрытая пинком дверь ударяется о стену, Домерик успевает подумать «Чёрт бы побрал этот компот», и тут Арья замирает, хмурится и, бормоча «Ну, в принципе, это не так уж и важно», уходит обратно в дом. Но момент все равно безнадежно испорчен, так что они с Сансой идут проверять состояние компота.

***

— Зачем вы, налив компот в графин, приносите ещё и кастрюлю? — спрашивает Джейн, её это и в самом деле интересует, может, это какая-то примета такая, или правило хорошего тона? Теон хмыкает, пожав плечами. — В графин — это чтобы для красоты, ну, типа, как в цивилизованном обществе. А кастрюля — чтоб не мучаться с этим графином, он же опустеет в момент, вздернуться можно, если его постоянно доливать.       В доме Старк была какая-то своя собственная, особенная философия, базирующаяся почти целиком на тезисе «Как бы так все сделать красивенько, но не напряжно». Авторство этого высказывания ошибочно приписывалось Теону, но на самом деле так сказал Робб, когда делал за Арью доклад о фауне Севера по биологии. Санса рассказала, что они даже хотели когда-то такой плакат сделать и повесить на холодильник, но там и так почти все было завешено магнитиками и бумажками. Магниты им привозила Оша, бумажки и записочки были самые разнообразные. На самом видном месте висел альбомный лист с заголовком «Чтоб вы Знали». Лист повествовал:

Мытье посуды — Теон Походы за продовольствием — Арья Привинтить полочку — Робб Мастер над кашеварством — Санса Память Робба — Арья

      Когда Джейн спросила у Робба, что это такое, он сказал, что каждый день делает такой вот плакат, распределяя все дела между всеми. «Сейчас лето, так что уже нет нужды забирать Рикона с его этих единоборческих занятий, а Арью с фехтования, а ещё из-за её же выходок ходить разбираться в школу, и помогать Брану с уроками, и напоминать Теону о его бесконечных диких подработках, потому что к лету он на них все забивает, только статьи пишет, не вылезая из дома, так что нынче намного меньше домашних дел». — Или ты спрашивала, что значит должность «Память Робба»? Я обязательно что-нибудь, да забуду, так что кто-нибудь непременно должен мне напоминать о всяких важных штуках. Моей памятью не назначают только Теона, потому что он балбес. — Вы удивительная семейка, — выдыхает Джейн восторженно. Когда им с Рамси нужно было сходить в магазин, они просто шли вместе. То есть, сначала Джейн говорила, что может сама, а Рамси говорил, чтобы она сидела дома, а Джейн говорила, что ей совсем не сложно… Тогда Рамси страшно улыбался и ласково шептал: «Ну тогда ты пойдешь сама, а я тебя провожу… Ты ведь не будешь спорить, моя славная?» А посуду мыли совершенно спонтанно — то есть, чаще мыла Джейни, ей даже в каком-то смысле нравилось это — видеть, как вещь становится чистой под её руками, меняется в лучшую сторону… Но потом Рамси говорил: «Хватит. Все скажут, что я тебя эксплуатирую и вообще в рабстве тут держу, закованную в цепи!» и сам все мыл. Джейни становится тошно — ей кажется, будто она слышит его голос, чувствует прикосновения, ощущает, как его дыхание обжигает шею…       Если смотреть на них с Рамси со стороны, можно подумать, будто они идеальная пара. Можно подумать, что Рамси заботлив, добр и надежен — в общем-то, это, конечно, так, но отвратительным бонусом к его положительным качествам идут отрицательные, его вспыльчивость, его жажда Владеть, Подчинять, его привычка устанавливать кучу правил. Она думала, что сможет все это стерпеть — ради его нежных слов и взглядов, ради возможности не решать самой ужасное количество вопросов, ради ощущения защищенности. Джейн вспоминает, как восторженно рассказывала подругам — «Рамси такой!.. С ним не страшно. Как за каменной стеной!»       Дура.       Каменные стены и у тюрьм бывают. — Эй, ну вот, ты опять грустная, — у Теона была какая-то удивительная способность чувствовать перепады чужого настроения, как свои собственные. Он враз понимал, что Арья дуется, или что Санса воодушевлена и хочет с кем-то поболтать, но стесняется, или что Роббу нужна помощь, потому что он на грани помешательства (тогда Теон улыбался, лупил Робба по плечу и говорил «Не зашивайся с этими домашними делами, брат!»). Сейчас Теон приобнимает Джейн за плечо (ей нравится, и от этого становится стыдно) и принимается рассказывать об очередной ерунде. В общем-то, ничего не значащая болтовня — как раз то, что Джейни нужно сейчас, чтобы забыть, отвлечься. Они идут в столовую, Теон тут же утанцовывает обратно на кухню и возвращается. — Моя прекрасная, несравненная Джейни! Позволь вручить тебе этот шикарный букет! — по-скоморошьему глуповато усмехается он, встает на одно колено и протягивает ей сноп ложек и вилок. — Эксцентричненько, правда? Согласись, никто тебе таких подарков ещё не делал!       Сущая правда. Рамси дарил ей красные, как кровь, лилии и бледно-розовые пионы. И те, и другие нестерпимо сильно благоухали — до такой степени, что Джейн становилось дурно. Ложки и вилки не источают цветочного аромата, а ещё забавно бряцают, так что вместо того, чтобы помогать накрывать на стол, Теон с Джейн устраивают звеняще-звякающий концерт, к ним присоединяется Арья, за шумом и звоном не слышно трели дверного звонка, так что о том, что пришел Патрек Маллистер, становится известно далеко не сразу. Пока остальные здороваются с Патреком (Арья в качестве приветствия, например, повисла у него не шее), Теон опять умчался на кухню, притащив миллион тарелок. Некоторые на проверку оказываются чашками, но это неудивительно — Джейн уже давно привыкла к тому, что для Старков периодически пить из мисок, есть из кружек, а растения растить в старых кастрюлях не является чем-то неправильным или хоть чуточку неудобным. — А вы знаете, в принципе, все готово! — Театрально всплеснув руками, объявляет Санса.       И началась пирушка.       Кто-то что-то роняет и поднимает, кто-то болтает, поет, хохочет и даже немножко танцует. В частности Теон заявляет, что желает пригласить Джейн на танец, и они действительно вальсируют вокруг стола, натыкаясь на всех подряд и задыхаясь от смеха. Эдд подыгрывает им на скрипке.       Робб восседает во главе стола с видом разбойничьего атамана, а Патрек, как правая рука и главный советник разбойничьего атамана, шуршит листами настоящей карты. Оказывается, у Старков такая странненькая традиция — в каждое путешествие возить с собой бумажную карту и ориентироваться главным образом по ней. — Это будет часов десять пути, — говорит Оша, Арья вопит, мол, хорошо, что не двадцать. В целом обсуждается Дорога, будущая сказка, недоступная Джейн. В глубине души ей немного завидно. Теон три тыщи раз предложил ей ехать с ними, но… Но…       Он и сейчас осторожно встряхивает Джейни за плечо, шепчет на ухо «А может?», но она мотает головой. — Это неправильно. — Неправильно — бояться смеяться в голос без разрешения, — Ей бы ответить что-нибудь разумное, правильное, но сейчас она уже сама толком не знает, что правильно, а что нет. Лгать своему парню — неправильно, скверно, плохо. Но жизнь, которая была до знакомства с Теоном и маячила после брака с Рамси Болтоном — это не жизнь. Сбежать она хотела бы больше всего на свете, но её страшит неизвестность. В начале, только познакомившись с Рамси, Джейни была уверена, что у него вообще нет недостатков. Конечно, если у Теона и есть недостатки, то другого рода — его безалаберность или неспособность что-либо планировать — но Джейни все равно немного страшно. Ей бы ответить что-нибудь разумное, правильное, но она только утыкается Теону лбом в плечо, позволяя обнимать себя.       Скрипичные трели Эдда взвиваются под потолок.

***

— Не-не-не, ты не отвертишься! Даже Домерик согласился, и Робб, хотя он вообще овощ в этом плане! — С Арьей было бесполезно спорить, а от её воплей могли, наверное, и стекла разбиться. Удивительно, что Эдд, знавший Арью всю её сознательную жизнь, до сих пор пытался сопротивляться. Перетасовывая колоду карт от какой-то очередной игры, Арья одновременно походила на ростовщика, пересчитывающего прибыль, и на профессионального шулера с краплёными картами. — Слышал, Робб, ты овощ, — Теон хлопает Старка по плечу, изображая искреннее, неподдельное сочувствие. — А какой конкретно? Патиссончик? Тыковка?       Робб невозмутимо говорит, что он топинамбур. Джейни серьёзно задумывается, является ли вообще топинамбур овощем, но тут Арья говорит, что все готово, и можно играть. У Старков все настольные игры были не совсем настольные, а ещё кардинально отличались от исходного варианта — их постоянно переделывали, дорабатывали, изменяли до неузнаваемости иногда по причине утери исходных правил, а иногда просто из спортивного интереса. Сейчас это адская смесь пантомимы и игры в слова, и ещё Боги знают чего — в целом суть была в том, чтобы коллективно показывать другим командам всяческие абстрактные и довольно странные понятия — потому что изобразить «Реформы Бейлора Благословенного» или «Семьдесят девять дозорных, сбежавших со службы» в одиночку невозможно. Главным образом это были разнообразные мифологические и исторические сюжеты. Арья сказала, что все это мракобесие придумал Теон, и что он грозится его (мракобесие) запатентовать как один из вариантов изучения истории. — Это часть моей прогрессивной системы обучения, и когда-нибудь я все же напишу научную работу о педагогике!.. И тогда-а-а!.. — потрясает руками Теон, но тут Оша вытягивает карточку, читает, заходится смехом, и игра начинается.       Вначале на Джейн нападает ступор, и она является скорее зрителем, чем участником. Потому что сходу включиться в безумную, безумно-смешную и безумно-странную игру просто невозможно. Периодически она ловит взгляды Домерика — восхищенно-непонимающие, недоуменно-восторженные — и понимает, что чувствует себя сейчас гостем в туземном племени — дикие песни и пляски с бубнами, все как полагается. Джейни прекрасно понимает, чем восхищается Домерик — они все сходу разыгрывали целые представления, импровизируя от начала до конца. Посмотреть хоть на Арью с Джендри — они, поняв друг друга без слов, вообще не сговариваясь, изобразили межевого рыцаря с оруженосцем (Арья была рыцарем) и, хотя это не подразумевалось карточкой с заданием, разыграли миниатюрную пьесу о потерянных доспехах. Джейни, глядя на них, смеялась чуть не до слез.       А еще можно было путать и подсказывать. Каждая команда выбирала одного угадывающего, сама становилась актерами, а остальные играющие были Видениями, Призванными Помочь Неразумным или «глюками», как выразился Робб. Кто-то, будучи «глюком» пытался помочь, кто-то (например, Теон) специально путал. — Я правильно понимаю, вы показываете мне какое-то живое существо? — Эдд страдальчески заламывает руки и непрестанно бормочет: «И зачем я в это ввязался?», пока Оша с Патреком изображают персонажей пьесы «Гарин, принц ройнарский». — Да! Да-да-да, молодец! — Санса всегда ужасно радовалась, когда кто-нибудь угадывал и всячески старалась подсказывать, поэтому сейчас счастливо улыбается и даже чуть-чуть хлопает в ладоши. — Если это — живое существо, то я — балерина, — авторитетно заявляет Джендри, который до этого не был замечен в запутывании, Арья хохочет и лупит Джендри по плечу. Эдд на миг замирает, зажмуривается и отчаянно мотает головой. — Нет, я не знаю, давайте я сдамся! — Стыдись! Нельзя сдаваться, вот… — Робб, видимо, хочет как-то подсказать, но Теон пихает его локтем в бок, закатывает глаза и вопит «Это же элементарно, посмотри на Ошу!» Оша в этот момент пыталась изобразить обезумевшую дорнийскую девушку Элию, возлюбленную Гарина, которая потом утопилась. — Я понял уже, что она полоумная! Но если она полоумная, а вы показываете психушку, то причем здесь особы королевской крови? — потрясает руками Эдд, который уже отгадал, что Патрек — принц. Арья в истерике, захлебывается смехом. — Все логично, Эдд, это просто еще один сумасшедший, он возомнил себя принцем, — говорит Джейн, Теон ликует, потому что она перешла-таки «на темную сторону» запутывающих, Скорбный Эдд горбится, обхватывает лицо руками, закатывает глаза — в общем, изображает горюющего. Теон продолжает путать и убеждает, что Домерик показывает на самом деле главврача психушки, а не советника, отца Элии. В приступе творческого озарения Теон особенно красив — на лице отпечатывается какое-то необыкновенное выражение лукавства, улыбка блещет ярче солнца, волосы чуть встрепаны, и глаза, глаза — они сверкают чистым, прямо-таки концентрированным восторгом. — Бить его или не бить, вот в чем вопрос… — мрачно провозглашает Патрек, завесившись волосами и вознося руки к потолку. Тут Эдда озаряет, Санса вновь хлопает в ладоши, радуясь, и в порыве радости задевает кружку, зеленый чай разлит по полу, все в панике. — Ты слишком прозрачно намекнул, — успевает крикнуть Арья, уносясь за тряпкой. Джейни кажется, что как раз разлитый чай — вполне прозрачный намек от судьбы. Робб её поддерживает и предлагает остановиться.       Дальше — чай (а еще кофе, компот и вообще что угодно), разговоры и импровизированный концерт от Домерика с арфой и скрипача-Эдда. Даже Теон притихает, на всех наваливается дремотная ленивая усталость. Они перебираются на крыльцо (которое почти терраса), перетащив туда же пледы, подушки, чашки и сладости. Тишина нарушается лишь перебором струн и шелестом растений в саду. — Робб, а ты все собрал? — спрашивает вдруг Арья, она валяется на цветасто-полосатом пледе, изображая морскую звезду: закинув ноги на Джендри, голову положив Роббу на колени.       Робб тяжко вздыхает. Для Джейни вообще остается загадкой, как он до сих пор не растаял — постоянно обо всех помнящий, думающий о ком угодно, кроме себя. Теон заботился о других просто потому, что мог и еще потому что считал это одним из способов делать жизнь других проще, получая при этом удовольствие от процесса «помогания» самому. Рамси заботился о ней, как о какой-нибудь красивой вещице. Робб считал заботу о других своим долгом, предназначением, которым гордился. Он заботился о других взвешенно, ответственно, можно сказать, обстоятельно. Хотя, в общем-то, он все так делал. — Я не понимаю, зачем вы так морочитесь с этими вещами, — говорит вдруг Оша, улыбнувшись слегка высокомерно, как доктор наук улыбается глупостям студентов. — Я в шестнадцать ездила через всю страну в Дорн, с рюкзаком, в котором были свитер, носки, фонарик, спальник, кружка и спички. Свитер я потом потеряла, а фонарик подарила одной хорошей девочке. — Ты ездила в Дорн, где тепло, и без детей, — Робб заранее хватает Арью за руки, потому что она, кажется, готова драться. — Под детьми я подразумеваю Рикона. И, возможно, Теона. — Ой, да ладно, вы везете всякое барахло — керосинку, барабаны, краски, воздушного змея, — усмехается Оша, пока Теон делает вид, что плачет. Джейни делает вид, что его утешает — гладит по плечу и немного по волосам. Теон начинаешь урчать, как кот, и щуриться, Джейни становится стыдно, и она отдергивает руку. — Змея не везем, — вздыхает Арья. — И мячик не везем, и гамак. А то Лохматику не останется места. — Мы будем нищенствовать! — Потрясает руками Санса, хотя ей потрясать руками не очень удобно, потому что они с Домериком обнимаются. Вообще все сидят (или лежат) очень-очень близко друг к другу, это уютно и необычно. У ног Джендри оранжевым огоньком горит керосиновая лампа, небо потихоньку темнеет, появляются первые звезды. — Это не нищенствование, — авторитетно заявляет Эдд. — Вот когда я все вещи, кроме тех, что на мне были, утопил в болотах Перешейка, вот это было нищенствование. Очень жаль, что Мира с Джодженом не пришли, я бы хотел посмотреть им в глаза, как людям, которые меня туда затащили. Комары с ладонь размером, точно вам говорю. Приключеньице было то еще, сырость, холод, комары и два с половиной человека, у которых даже носки не одолжишь, потому что они сами все продрогшие и обездоленные. Хотя я, в общем-то, не был так уж удивлен. Я постоянно влипаю. Вещи-утопленники, по крайней мере, лучше, чем тогда, три года назад, когда я вообще никуда не добрался, завис в Староместе.       Теон описывал все путешествия как исключительно положительное и «ненапряжное» приключение. Робб признавал некоторые неудобства вроде отсутствия водопровода (Санса хохотала и кричала «Речка — вот тебе водопровод!») и наличия кусачих насекомых, но Джейн это, наверное, не слишком пугало. Из всех насекомых она боялась лишь ос, но Рамси обычно безжалостно их убивал, а Теон умел забалтывать, так, что оса забывала цель своего визита и улетала в растерянности. Теон мог заболтать кого и что угодно.       А вот рассказы Эдда напоминали детские страшилки — вроде бы понимаешь, что эти ужасы — сильно-сильно гиперболизированные или вообще придуманные, но… — Если бы я согласилась с вами поехать, был бы риск утонуть в болоте? — Джейн шепчет Теону на ухо, чтобы не отвлекать остальных. Ей не хочется прерывать спор Патрека с Ошей о способах борьбы с лесным клещом, остальными воспринимаемый как что-то дико интересное. Спорят, что лучше — эфирное масло гвоздики или герани. Оша отстаивает теорию, что надо просто не лазать по непролазным кустам. Арья, кажется, даже готова конспектировать.       Теон воспринимает её вопрос практически как согласие. — Так ты поедешь? Правда? Соглашайся! Это будет потрясающе! И никаких болот, в этом году все едут в Речные Земли, там речки, озера, достаточно сухие леса, моря ягод. Я ни на шаг от тебя не отойду, если захочешь, так что если тебе где-нибудь все-таки встретиться болото, вместе как-нибудь выберемся, ну?.. — Нельзя так смотреть. У него какие-то необыкновенные глаза, если смотришь долго — забываешь вообще что угодно. Рамси умел смотреть так, что у Джейни неизбежно появлялось ощущение, что с нее содрали всю кожу, и нет у нее больше никаких секретов, собственных мыслей и желаний, которые не были бы тщательно изучены, исследованы. Теон глядел так, словно бы признавался в любви. От его взгляда мурашки по коже бежали. Если бы Джейн сейчас спросили, что хуже, она бы долго думала над ответом. — Ну куда мне ехать? — произносит она чуть громче, чем следовало бы. Спор Оши и Патрека уже поутих (обычно один участник спора не начинает плести другому косички, бормоча ласково «Ну и лохмы у тебя»), так что все её, конечно слышат. Щеки обжигает огнем. — Как куда? — возмущенно вскрикивает Арья и делает глубокий вдох, кажется, для того, чтобы выдать длинную хвалебную оду путешествиям. Она даже садится, забыв о подражании морским звездам. Теон успевает за время этой крохотной заминки шепнуть: «Прочь от него, вот куда». — Сейчас, сейчас, я расскажу!       Домерик настораживается. Он был готов ехать за Сансой куда угодно, но, кажется, об этих путешествиях знал даже меньше Джейни.       Арья наконец собирается с мыслями, пихает Робба локтем, мол, помогай рассказывать, и смотрит в потолок перед тем, как начать. — Сперва это дорога. Она может быть сложной, может быть достаточно простой, но лучше, когда сложно, потому что если сначала все спокойно, то потом обязательно попадешь в какую-нибудь лютую передрягу. То есть, у меня-то нет такого опыта, я по-настоящему далеко только в этот раз поеду, но прошлым летом была трехдневная поездка в Белую Гавань, это так же круто, просто менее масштабно. Так вот, ты едешь, и играет музыка, и все смеются, и дорога, она ужасно прекрасная, потому что мимо дома, речки, люди, птицы, что-то вообще непонятное, а если ночь, то немного жутко, потому что все начинают вспоминать самые мистичные истории, но все равно уютно, и весело, и…       Арья замолкает, потому что говорила до этого без малейшей паузы на вдохи-выдохи, но Джейни все равно, будто своими глазами, видит этот дорожный калейдоскоп. Пока Арья пытается отдышаться, Санса улыбается чему-то своему (глаза у нее загораются восторгом) и начинает сама: — И вот ты наконец на финишной прямой. Это было сложно, вы немного плутали, а еще машина застряла в песке, и вам пришлось потратить некоторое количество времени и сил, чтобы её оттуда вытащить, но, между тем, небо начинает темнеть, а до места еще несколько километров по лесу, по полной камней, ям и каких-то жутко глубоких луж дороге, и кто-то уже начинает потихоньку сходить с ума… Но вот, на ветке придорожного дерева ты видишь ленточку. Синенькую. — А за ней — стрелочку, сложенную из камней, она указывает на нужный поворот, — голос Робба в разливающейся темноте сумерек звучит как-то по-особенному, звучно-напевно, как голос сказителя, мудрого волшебника, предсказателя судеб. — И вы радостно вопите, так, что ворон, летавший где-то неподалеку, начинает вас передразнивать своим глумливым клекотом, который похож на восклицание «Ну и идиоты!», но вам все равно. Потому что вы были в отчаянии — карта не дает никаких указаний, куда же сворачивать, вправо или влево, — а тут все так просто разрешилось. — И вот вы приободряетесь, вы вопите радостно, обнимаетесь и едете последние километра четыре, ликуя. Потому что скоро начнется сказка. Усталость, легкая нервозность, вызванная вытаскиванием машины, — все это улетучивается… Потому что начинается сказка, — Санса говорит и говорит, прикрыв глаза, вдохновенно, будто читает стихи собственного сочинения, проживая их от первой строчки до последней. В каком-то смысле, так и есть — то, что она говорит, и есть стихи. — Это еще не все. Санса — девочка тепличная, стопом не ездила, — усмехается Оша, ее слова не звучат обидно, это просто констатация факта. — Куда веселее — ловить попутки, слушать истории стариков, которые готовы тебя подвезти просто потому, что ты забавно выглядишь, ночевать в полузнакомых городах, где-нибудь, внезапно, в парке. Одному ездить не так спокойно, лучше парой, хотя я частенько и одна езжу. За плечами — полупустой рюкзак, в сумке почти нет денег, зато есть шоколадка и губная гармошка. А потом ты эти несколько километров, которые Санса с Роббом плутают по близлежащим кустам и вытаскивают машину — ты их проходишь пешком, а потом натыкаешься на кого-то еще из своих, своих — и ты этого чела вообще не знаешь, но все равно чувствуешь, что он свой, родной. И ты угощаешь его успевшей слегка подтаять шоколадкой, а он говорит, мол, сестричка, у тебя рубашки нет, комары съедят, возьми мою. И вы идете вместе, а потом натыкаетесь на вон тех, у них машина застряла. И вы вытаскиваете её вместе, а пока вытащите, успеете сродниться до невозможности. Потом они её оставляют в более-менее безопасном месте, берут рюкзаки, и вы шагаете вместе.       Джейни застывает, вслушиваясь в их переплетающиеся голоса — жадно, страстно вслушиваясь, будто от этого зависит её жизнь. Она представляет все это, все эти дороги, тропинки, деревья, ленточки, и голова начинает кружиться. Теон, будто почуяв что-то, вдруг обнимает её за плечи. Джейн даже не пытается отстраниться, ей приятно, хорошо и спокойно. Ей давно этого хотелось. — И вы приходите под цветное полотно с надписью «Добро пожаловать» все вместе, уже перезнакомившись, — говорит Эдд, блики от керосиновой лампы странно искажают черты его лица. Джейни вглядывается, вглядывается в него, пытаясь считать эмоции, пока не понимает, что Скорбный Эдд — вечно хмурый, скептично-занудный Эдд — улыбается. Тут Джейн понимает, что вот этот человек, упомянутый Ошей в рассказе, отдавший ей рубашку, — это он. — И слышите бой барабанов, и видите бесконечное количество мерцающих в темноте глаз. Это не глаза, на самом-то деле, это огни костров, фонарей, свечек. И вы подходите к ближайшему костру. — А там вас уже ждут, — говорит Патрек. Он сидит рядом с Домериком, тот резко поворачивает голову, смотрит удивленно-восторженно и, так же как сама Джейн, ловит каждое слово. Санса улыбается тепло-тепло, кладет голову ему на плечо, игнорируя притворно-ревнивый взгляд Робба, и чуть кивает. — То есть, краем сознания вы понимаете, что ждали кого угодно, но стоит вам ступить под зеленый тент, в круг пляшущего света от костра, вам становится понятно, что ждали именно вас. Вам говорят «Добро пожаловать» так тепло, как говорят только своим, предлагают чай, а чай после долгой, утомительной дороги — самое то. Уж те, кто читает своим долгом встречать новоприбывших, знают. Малюсенькая проблема в том, что кружек на всех не хватает, но в такой ситуации все проблемы разрешаются как-то сами собой. Из мисок тоже вполне можно пить, или передавать кружки по кругу.       «Это какая-то сказка, так не бывает,» — думает Джейн, но они так искренне улыбаются, в самом деле вспоминают, переглядываются. Такое сложно выдумать, такую радость не сыграешь. Она уже теряет нить повествования, голоса смешиваются, путаются, отдаются эхом.       …Вам помогают найти место — хорошее, дров полно, и места вполне хватит для вашего шатра…       …Если ты встретишь кого-нибудь, не удивляйся, что тебе улыбнутся, или даже заключат в объятия, тут так принято…       …Утром и вечером все собираются у общего большого костра…       …Ты волен делать все, что угодно. Правило лишь одно — не напрягать остальных…       …И природа — относись к ней уважительно, тогда она станет твоим домом…       …Ты идешь ночью по тропинке, к речке, а кругом огоньки. Ты знаешь, что к кому бы ты не обратился, тебе помогут…       …Все они — твоя семья… — У меня сейчас возникло ощущение, — говорит Домерик. Его голос чуть дрожит. — Возникло ощущение, что я ступил одной ногой в ведьмино кольцо из грибов, что меня туда заманили фэйри. Они уговаривают станцевать с ними, сулят вечную радость и прочие блага, предлагают пойти с ними в волшебную страну, где я забуду все невзгоды и обрету любовь. Я пока стою лишь одной ногой в круге, шаг назад — я их больше никогда не услышу и не увижу, шаг вперед — уйду с ними, навсегда оставшись в стране фей. И забуду все, что было раньше. И я чую непреодолимое желание сделать этот шаг вперед, даже если потом пожалею. — Твои чувства тебя не подводят, — улыбается Оша. — Все практически так и есть. Пойдем с нами, и мы отведем тебя в волшебную страну. Подвоха, как с фэйри, в общем-то нет. Тебя никто не удержит, и ничего страшного с тобой не случится. Сорок лет ты там не пробудешь. Но… Но таким, как раньше, уже не вернешься. Только изменившимся. Согласен?       Домерик глядит на Сансу — она и вправду походит на фею, волосы тускло мерцают медью, глаза блестят, она улыбается. Домерик глядит на нее — с нежностью, с любовью, с восхищением — и кивает. — Я с детства ждал чего-то подобного.       Джейни вздрагивает. Плечи дрожат мелкой дрожью. Ей хочется, хочется тоже согласиться, уйти, забыть все, что было раньше. Но… Теон обнимает её крепче, ничего не говорит, только бросает быстрый взгляд и тут же отводит глаза. «Я не стану тебя заставлять. Это только твой выбор, который может изменить всю твою жизнь,» — вот что говорит этот взгляд. «Рамси, послушай, я знаю, что ты меня любишь, и я тебя тоже любила, и думала, что готова вот так прожить всю жизнь… Я тебе безмерно благодарна за этот-еще-чуть-чуть-и-год, но… Я знаю, что ты меня любишь, но я больше так не могу. Прости меня?.. Я больше не чувствую любви. Прости меня, пожалуйста, если можешь, и отпусти. Прошу, отпусти меня, Рамси». — А вы можете взять и меня с собой? — говорит Джейн, чуть сжав ладонь Теона. — Я тоже хочу в Волшебную Страну. К вам, к фэйри.       Теон вдруг целует её в щеку, ничуть не смущаясь. Оша почему-то начинает смеяться, Арья хлопает в ладоши (в темноте вечера это звучит очень-очень громко), Эдд хмыкает, взгляд Домерика искажается жалостью.       А потом была Ночь.