Самый конец весны

Покатилась дороженька по лесам да по омутам. Как же неосторожно ты увязалась за оводом. Веселил да рассказывал про края чужедальние, А глаза не веселые, а глаза-то печальные. Не ходили мы вместе бы да не садились бы рядом, У твоею невесты не была б фата рвана. Покатилась дороженька через лес да по омутам. Позабыта-заброшена да пожалена оводом. Анна Пингина, "Овод" Мается, мается маятник, Хочет мне душу рассечь пополам, Из холода в жар, Из-под плети в объятья, Из праздника снова в бедлам!.. Крыс и Шмендра, Маятник

      Сегодня, вопреки обыкновению, Рамси просыпается первым. Джейн упорно притворяется спящей, пока он одевается и ходит на кухню — ставить чайник, лениво мурлыча себе под нос какую-то песенку. Вскоре он возвращается, чтобы приоткрыть окно и педантично поправить шторы. Джейни следит за его движениями одним глазом, зарывшись носом в подушку, укрывшись одеялом чуть не с головой. — Ты ведь не спишь, моя славная, я же вижу, — со смехом говорит вдруг Болтон, не поворачивая головы, и Джейн вздрагивает от неожиданности. Рамси ухмыляется, подходя ближе. — Ты вставать собираешься? — хмыкает он, проводя рукой по её спутанным с ночи волосам. Джейни хихикает и быстро качает головой, натянув одеяло до носа. — Не-ет. Весь день пролежу в кровати! — жизнерадостно заявляет она, жмурясь от сверкавшего за окнами солнца. Рамси вздергивает брови в притворном удивлении, садится на кровать, передразнивая — «Не-е-ет, так дело не пойдет». Он сегодня много улыбается, значит, пребывает в добром расположении духа, это хорошо. С кухни доносится бормотание радио, песни птиц за окном переплетаются с гулом давно проснувшегося города. На часах — одиннадцать. Джейни хитро улыбается, выпростав руки из-под одеяла и потягиваясь. Рамси вдруг хватает её за запястье: — Вставай.       Джейн сопит с таким видом, будто сесть на кровати — уж-жасно сложное действие, почти подвиг. Все-таки садится, скрестив ноги, поправляет свободной рукой растрепавшиеся волосы, сонно моргает. Рамси следит за её движениями с усмешкой. Руки её он так и не выпустил. — У тебя сегодня опять куча дел, ага? — спрашивает Джейн, подползая к Рамси поближе и быстро целуя его в висок, тыкаясь лицом в его черные пряди сухих волос. — У нас куча дел, — скалится Болтон, сцапав её за локти и прижимая к себе. До чего же у него горячие руки, того и гляди ожоги останутся. Джейни молчит, ожидая продолжения, уткнувшись лбом в мягкую ткань его рубашки. Рамси безумно идет телесно-розовый цвет, особенно в контрасте с черными джинсами, усеянными железными заклепками. — Я намерен съездить к отцу и был бы неописуемо обрадован, если бы ты составила мне компанию. — Сегодня? — Да. У тебя ведь нет никаких планов на сегодня? — улыбается Рамси. Вообще-то есть, но это те планы, о которых Рамси знать ну никак нельзя. «Джейни! Приходи завтра к нам! У нас что-то вроде празднества намечается, в честь почти-наступившего лета.» — так ей в два голоса сказали Теон и Санса. Конечно, можно что-нибудь придумать... — Я... Я хотела сегодня съездить к Вийле... — виновато опустив голову, будто она ужасно, уж-жасно расстроена, бормочет Джейни. — Но, я ведь могу успеть и туда, и туда, как ты думаешь?       В глаза Болтону смотреть совсем не хочется («Он сходу поймет, что я вру!»), зато можно разглядывать его серьгу в правом ухе. На солнце она сверкает кровавым. Рамси раздумывает. — Ну... Хорошо, если ты так хочешь, я отвезу тебя, — кивает Болтон, но это совсем не то, что нужно! Это то, чего совсем не нужно!! Что же делать? Паника медленно накатывает, точно прибой. Сейчас ещё и щеки запылают, вот смеху-то будет. Джейн ясно представляет себе, как Рамси проводит рукой по её красному, точно свекла, лицу и нежно спрашивает «Что с тобой, моя славная? Что тебя так смутило?». Ей чуть дурно не становится от размышлений о том, что отвечать на подобный вопрос. — Но у тебя ведь дела? Зачем тебе мотаться через весь город? Я сама могу доехать, — вымученно улыбается Джейни. Боги, только бы он согласился, пожалуйста, пусть он согласится... — Нет, — ровным голосом чеканит Рамси. — Но... Рамси?.. — Нет, я сказал. — Но... — Нет. Чтобы ты ночью ехала совершенно одна через, как ты выразилась, весь город? Я слишком долго работаю в полиции, чтобы быть в курсе всей той дряни, что тут происходит. Знаешь, кто такой Варго Хоут? А я знаю. Пойми, моя славная, — Рамси вдруг склоняется к самому её лицу, раздражение в голосе вмиг сменяется пылкой нежностью. — Я ведь забочусь о тебе.       Что у него за взгляд был в тот момент, до чего страшный, абсолютно безумный. Джейни быстро кивает, боясь спорить. Надо что-то придумать, нельзя не прийти к Старкам в гости, она ведь обещала, но спорить с Рамси... Это просто слабоумие. Ещё хуже, чем забыть про поход в кино. Надо уговорить его. Придумать вариант, который покажется ему безопасным. — А... А если я переночую у Вийлы, а утром приеду, и ты меня встретишь? Так можно? — умоляюще поет Джейн, любовно проводя ладонями по плечу Болтона. Первый раз в жизни Джейни его упрашивает. До этого духу не хватало. — Ну, пожалуйста, Рамси?       Пауза.       До-олгая пауза. Слышно, как часы тикают, как кипит в кухне чайник, как диктор в приемнике нудным голосом тянет последние новости — прогноз погоды, беспорядки в далеком Астапоре, выборы в жарком Дорне, удивительные урожаи в тихом Риверране. Раздумья. За окном летают птицы — им-то никто не может ничего запретить. Летают на свободе, поют. Радио знай себе бормочет о привычной политической ерунде.       Рамси долго молчит, но потом нехотя кивает, заявив, правда, что согласен на «это безобразие» только в том случае, если Джейни будет периодически звонить. Та радостно взвизгивает, чмокает его в щеку. — Спасибо! Я правда-правда, честно-честно звонить буду! — Ладно уж, хватит верещать, — ухмыляется Рамси. Он быстро встает, косится на часы, заявив, что если они хотят везде успеть, то следует поторопиться.       Джейни кивает, вскакивает с постели, мечется по комнате, ища одежду и попутно в красках расписывая, как Вийла Мандерли обрадуется, и как они с ней познакомились, и про мастер-классы по вышивке. «Ложь, сплошная ложь, пополам с выдумкой и подтасовкой фактов. Вот так взбучка тебя будет ждать, когда Рамси обо всем догадается...» Рамси, кажется, не очень-то её слушает, лишь с ухмылкой следит за её метаниями то к шкафу с одеждой, то к подоконнику — за заколками, то в кухню и обратно — за расческой. Болтон ворчит и шутливо зовет её растяпой — «Все вещи должны лежать на своих местах, а ты их раскидываешь, где попало». — Ммм, ну, может, у них там и есть свое место, — тянет Джейни, остервенело расчесываясь. Гребень путается в темно-русых прядях, и периодически его приходится откладывать в сторону, чтобы размотать самые туго затянутые узелки. Несколько минут уходит на то, чтобы заплести косу. Джейн не спешит одеваться, сонно плетется в кухню, топая босыми ногами и поправляя подол синей сорочки. Рамси уже там, занят приготовлением кофе и чая. В кухне светло, по всей квартире разносится аромат сыра, кофе и теплого хлеба, из радиоприемника доносится какая-то дурацкая песенка, на плите шкварчит сковородка с омлетом. Бальзамин, стоящий на подоконнике, кажется, собирается в скором времени зацвести.       Гребень до сих пор остается в руках Джейн — она неслышно, мелкими шажками заходит Рамси за спину, привстает на носки и принимается старательно его причесывать, сопя от усердия, перебирая тонкими пальцами угольные пряди. Рамси фыркает, нетерпеливо мотает головой, бормочет «Эй, хватит! Я что тебе, девочка пятилетняя? Ещё бантик привесь». Эта мысль кажется Джейни весьма привлекательной, но, к сожалению, бантиков у неё нет. Есть целый ворох заколок — в виде листочков-цветочков, стрекоз и просто узоров. Все цветные, с мелкими бусинками. Благо, волосы у Рамси достаточно длинные, чтобы можно было заплести мелкие косички. — И в чем смысл этой инсталляции? — мрачно ухмыляется Рамси, пытаясь содрать с себя милую заколочку в виде божьей коровки. Джейни хихикает, цепляется за рукав его рубашки, увлекая за собой, к зеркалу. «Ну, посмотри, какой ты теперь красивый!» — поет она, глядя на Рамси, всем своим видом выражавшего смирение пополам с крайней степенью раздражения и толикой добродушной ворчливости. — Наигралась? Теперь я могу это снять? — наконец спрашивает он. Видно, что пытается выглядеть жалобно, но Рамси Болтон не способен выглядеть жалобно, даже если приложит все свое старание. — Эй, тебе что, не нравится? — надувается Джейн, скрестив руки на груди и чуть привстав на носки, чтобы выглядеть выше и солиднее. Рамси, не выдержав, фыркает в кулак, а после и вовсе принимается хохотать, запрокинув голову.       В кухню они возвращаются лишь минут через пять, когда Джейни удается освободить Рамси от заколок. Пару косичек, правда, она словно бы «случайно» расплести забыла. Она хитро улыбается, падая на деревянный стул. — Ты в этом поедешь? — фыркает Рамси, усаживаясь за стол и ставя перед Джейн тарелку и чашку с зеленым чаем. Джейни не выносила вкуса кофе. — Готов поспорить, отец будет о-о-очень удивлен. — Ну тебя! — хихикает Джейн, кружка приятно обжигает пальцы, запах чая просто изумительный, омлет тоже чудесный, даже несмотря на то, что самую малость недосолен — Рамси редко что-либо готовил. — Я не знаю, в чем мне ехать. — Для начала выпрямись, — строго советует Рамси, внимательно оглядывая её. Он едва заметно хмурится, его светлые глаза в залитой солнечным светом кухне кажутся просто прозрачными. — И не кусай губы.       Джейни послушно расправляет плечи, приосаниваясь, и от нечего делать стучит пяткой об пол. В общем-то, вариантов наряда не очень много. Нужно выглядеть аккуратно и опрятно. Джейни выбирает между синим платьем, украшенным узорами в виде алых крестиков, и черным сарафаном с розовыми цветочками по подолу. Скорее — второе. Тогда они оба будут в черном и розовом. Месяца три назад это казалось им безумно забавным — на важные встречи приходить в одежде одинаковых цветов.       Задумавшись, Джейн опять прикусывает губу, на что Рамси тут же морщится: — Перестань. Смотреть невозможно, скоро в кровь объешь.       Он хмурится уже всерьез, это дурной знак. Джейни быстро кивает, пристыженно изгибая брови и лепеча «Да, Рамси». Стискивает побелевшими пальцами остывающую кружку и слушает бормотание приемника — теперь уже не новости, теперь какая-то историческая программа, династия Крэббов, события, происходившие много веков назад, одним словом скукотища. Собственно, подбор интересной радиостанции их никогда не заботил — нужен был лишь фон, болтовня, позволяющая не сидеть в полной тишине. Достаточно было раз в день переключиться на новую волну, чтобы голоса дикторов не успели прискучить. Ну, и, конечно, не хотелось нарваться на радиостанцию с отвратной музыкой. Как-то раз с утра они не обратили внимания, о чем поет приемник, а потом полдня то и дело начинали бессознательно мурлыкать припев противной привязчивой попсовой песенки. Рамси тогда страшно ругался — «Я себе весь имидж ужасающего полицейского к хренам угроблю с этой треклятой Зимней розой на ледяной стене!» Со стороны это смотрелось очень смешно, но песенка была действительно дурацкая.       В доме же Старков музыка никогда не бывала дурацкой и доносилась отнюдь не из приемника. То Джон перебирал струны, то окарина Сансы пела нежно и мелодично, то Робб шуршал маракасами. Легкое пение, почти мурлыканье, там звучало всегда, и днем, и вечером. Все они там были музыкантами — даже маленький Рикон любил постучать по миниатюрному бубну, а Арья со своим приятелем Джендри умудрялись играть на одной единственной гитаре в четыре руки. Теон чаще пел, чем играл, но, когда к Старкам приходили гости — чаще всего Оша со Скорбным Эддом, или Мира с Джодженом, в музыкантах недостатка не было. Калимба и диджериду (удивительный внешний вид, удивительные мелодии), джемба и дарбука (барабаны, особого различия в которых Джейни не заметила), даже глёкеншпиль (на самом деле всего лишь много колокольчиков, звучащих в разных тональностях) — Джейн не могла запомнить всех названий диковинных музыкальных инструментов, зато прекрасно помнила мелодии и тихие песни, постепенно переходящие в безумные и быстрые мотивы, сопровождаемые ликующими воплями и чудными дикими танцами.       Джейни вспоминает песенку Теона, намеренно глупую и несуразную, повествующую об «обиженном жизнью маленьком осьминожике», из-за которой Робб полвечера то и дело закрывал лицо руками, бормоча «Боги, и с этими людьми я общаюсь всю свою сознательную жизнь», а Арья едва не захлебнулась чаем от смеха. Джейни тоже становится смешно, но если она и вправду позволит себе рассмеяться, Рамси обязательно поинтересуется, что вызвало подобный приступ веселья. Приходится прятать лицо за кружкой. Это действие от Болтона не укрывается, он дарит Джейн пристальный, пронзительный взгляд, от которого хочется спрятаться, а по спине пробегают мурашки. Джейни нервно стискивает пальцами локти, кусает губы, опускает взгляд. Её действия сердят Рамси ещё больше. — Я должен ударить тебя по губам, чтобы ты перестала их грызть? — В бешенстве цедит Рамси, в один удар кулака по столу превращаясь из милого человека в чудовище. Его лицо искажается гневом, голос вкрадчив и зловеще тих. Радиоприемник давится милой песенкой, кашляет, мешая ноты со шкварчанием помех. Джейн перепугано отшатывается, мотает головой, жмурится, чтобы не наткнуться ненароком на взгляд призрачно-бледных, страшных глаз, но не говорит ни слова, иначе Рамси разозлится ещё больше, ведь с ним спорят. — Нет, Рамси, — наконец тихо говорит Джейни. Рамси удовлетворенно кивает, растянув губы в пугающе нежной улыбке и тянет «Ну что за умница». Тут же мельком смотрит на часы и, моментально взяв себя в руки, со смехом сообщает: — Если тебе все же не по нраву идея ехать в ночной рубашке, иди одеваться.       Джейни быстро кивает, вскакивает с места, чтобы поставить кружку с тарелкой в раковину — Рамси хмыкает «Я сам вымою». Шторы в кухне из-за ветра чуть-чуть шевелятся, точно водоросли, шум города из раскрытой форточки доносится четче — гул машин, истеричные гудки электропоезда, какая-то музыка, разговоры прохожих. Джейни, в общем-то, любила большие города за их суету, вечную праздничность — и за то, что в больших городах редко обращают внимание на конкретных людей.       Ведомая этими размышлениями и мыслями о том, как добраться до Старков, до станции Винтерфелльской, кратчайшим путем и лучше всего электричкой, Джейн спешит в комнату, роется в шкафу, попутно строя рожицы большому зеркалу.       Вот оно — черное платье с миленькими («Тебе под стать, миленькая Джейни») розовыми цветочками по подолу и удобными карманами по бокам. Джейн мельком замечает Рамси, он следит за её движениями с ухмылкой, стоя в проходе и прислонившись плечом к косяку. Единственный минус сарафана — неудобная молния на спине, её сложновато застегнуть самой, поэтому приходится просить помощи у Болтона. Джейн переступает ногами, поворачиваясь к зеркалу то одним боком, то другим. Рамси следит за ней с легким восхищением, словно любуясь личным сокровищем, принадлежащим ему одному. Сам он ослепителен. Правда, те, специально оставленные Джейн, косички все же расплел. В залитой солнцем комнате железные клепки на джинсах сверкают серебром, лицо Рамси — барской ухмылкой. — Какой ты весь из себя... Милорд, — хихикает Джейн. Она может видеть его только в отражении зеркала — Рамси теперь стоит точно за её спиной, приобняв за плечи. Его забавляют слова про «милорда». — А чего же не принц? — с шутливой ревнивостью в голосе спрашивает Болтон, всем своим видом выражая гневно-обиженное «А чем я хуже?!» Джейни ненадолго задумывается, сморщив нос и нахмурив брови. — Ну... Принцы бывают в сказках, а милорды — в сагах. Сказки слишком несерьезны для серьезного тебя. К тому же рядом с принцем обязательно ошивается какой-нибудь король, а ты вполне себе автономен. — Ну, милорд, так милорд. Это что же, ты тогда, получается... Миледи? — Рамси вздергивает брови, давясь от смеха. — В эпично-прекрасном платье? Или как они там называются, дублеты? Хотя нет, это мужская одежда. В общем, миледи в прекрасном платье, а? — Тебе нравится? — опять хихикает Джейни, вертясь перед зеркалом и расправляя легкую черную ткань сарафана. Рамси вдруг оказывается совсем рядом. — Ты в нем просто чудо как хороша, моя славная, — говорит он, склоняясь к самому её лицу, проводит горячими пальцами по плечам, и тут же растягивает губы в сальной ухмылке. — Хотя, совсем без, ты, конечно, в тыщу раз краше. — Ну тебя! — взвизгивает Джейни, вырывая руку из его ладоней и заходясь смехом. Рамси ухмыляется, впивается поцелуем ей в шею, шепчет «У нас вполне хватит времени...». Понятно, на что. — Ты ведь говорил, что нужно торопиться! — Тогда передо мной не маячили столь соблазнительные... Перспективы, — Он ведет ладонью по плечу Джейн, по ключице, спускается ниже, к груди. Джейни отталкивает его руку, хихикая и жмурясь. На часах — полдвенадцатого. Солнце заглядывает в окна, щурится оранжевыми лучами, гуляет бликами по полу. Щеки почему-то заливаются румянцем, а по спине пробегают мурашки. Рамси зарывается носом ей в волосы, вдруг обхватывает за талию. — Пошли, — бросает он, легко поднимая Джейн на руки. Три шага, и они вдвоем оказываются на так и не застеленной с ночи кровати. — Рамси, нет! Посмотри на часы, — смущенно хихикая, вскрикивает Джейни. Она слабо сопротивляется, пытается отстраниться, скорее из озорства, а не для того, чтобы вырваться из цепких объятий. Рамси забавляется, глядя на её попытки. Однако на циферблат он косится с таким выражением, будто время — невыразимая мерзость, настолько ничтожная, что даже вспоминать про эту мерзость просто противно. — Никакой дурацкий механизм не будет решать, когда мне спать с моей будущей женой, — Заявляет он, ухмыляясь. Вдруг повышает голос, едва не заходясь смехом. — И вообще, ты же не хочешь рассердить своего лорда? Раздевайся.       Молния на сарафане жалобно взвизгивает, Джейн быстро стягивает платье через голову, касается губами щеки Рамси, чувствуя, что все тело горит, и вовсе не оттого, что в комнате жарко. За окном гудит город, в кухне радиоприемник выводит какой-то очередной рокерский хит на браавосском, но все посторонние шорохи, шумы, скрипы и позвякивания теряются, становятся абсолютно неважными. С пуговицами на рубашке Рамси они справляются в четыре руки. В его глазах — какой-то бешеный, звериный блеск, улыбка больше походит на оскал. Когда Джейн в очередной раз отталкивает его руки, Рамси стискивает мертвой хваткой её запястья, страстно целует в шею — так что поцелуй больше походит на укус. Джейни жмурится, задыхаясь от боли и одновременно наслаждения. Рамси цедит «Иди сюда», дико улыбаясь, притягивая Джейн к себе с пугающей яростью и силой.       На часах — без двадцати минут двенадцать. Солнце стыдливо прячется за облаками.              

Тайная переписка

      Домерик, 11:45. О Боги, нет, только не это.       Рыжая Птица, 11:45. ??? У тебя проблемы с мафией? Ты задолжал кому-то миллионы? Около вашего дома выкинули кучу беспризорных котят, а ты не можешь взять их домой?       Домерик, 11:46. Нет. Хуже. Семейный, чтоб его, вечер. То есть день, но не важно. Чай, милые разговоры, все такое. Я не знаю, сумею ли смотаться к вам.       Рыжая Птица, 11:47. Все настолько сложно?       Домерик, 11:47. И ещё хуже.       Рыжая Птица, 11:48. Да лааадно. Ты преувеличиваешь. Все образуется, я думаю. Теон вот вообще к родителям не ездил, если не ошибаюсь, года два и не парится. У тебя-то хоть нормальные отношения с семьей, насколько я понимаю, разве нет?       Домерик, 11:50. Все сложно-сложно. Но я постараюсь приехать. Только твоя любовь будет согревать меня в этот ужасный день, пока я буду прятать лицо за кружкой невкусного чая, слушать наставления отца и бредни младшего брата. И смотреть на прозрачную подружку младшего брата. Надеюсь, не свихнусь. Только твоя любовь будет удерживать меня от полного помешательства!       Рыжая Птица, 11:51. «Прозрачную»?       Домерик, 11:52. Ну, такую, знаешь, очень миленькую, тихую и робкую. Это жесть просто, она по-моему кричать или ругаться вообще не умеет.       Рыжая Птица, 11:53. Ха-ха. Надо тебя познакомить с одним человеком...       Домерик, 11:54. Эй! Мне и так ужосов хватает, не надо мне ещё призрачных фарфоровых людей! Я ж свихнусь напрочь.       Рыжая Птица, 11:55. Не-не, не свихивайся. Ты мне нужен живым и невредимым, мой Менестрель! :)       Домерик, 11:56. Ну... Я постараюсь :)       Домерик, 11:59. Так, все, я исчезаю, потому что от меня требуют кучу-кучу всего.       Домерик, 12:01. Но я люблю тебя.       Рыжая Птица, 12:01. Любовь без боли?       Домерик, 12:01. Любовь без боли :)        — Ну вот, посмотри, что ты со мной сделал, — стонет Джейн, растирая запястья, расцвеченные белыми следами от цепких рук Рамси. Все тело ныло, на ключице и шее алели следы поцелуев, метки пылкой любви Болтона. — Скоро на лоскуты меня порвешь, как с тобой жить-то в одном помещении? — Четыре месяца жила, и тебя все устраивало, — хмыкает Рамси, быстро одеваясь. «Просто я не знала, что можно по-другому» — думает Джейни, но вслух не говорит ни слова. Её заботит, не останутся ли синяки на месте поцелуев — это вполне возможно с её-то бледной кожей и бешеной страстью Рамси. Он помогает ей встать, нежно проводит рукой по плечу, чуть позже застегивает дурацкую молнию на её сарафане. — Чудовище, — с притворной плаксивостью в голосе говорит Джейни. — Жестокое и безжалостное. — Безжалостней некуда, — скалится Рамси, подхватывая Джейн на руки. — Пойдем, моя бедненькая миленькая израненная Красавица, а то мы и впрямь никуда не успеем. Не буду же я говорить отцу, что мы опоздали, потому что... — Дурак! — хихикает Джейни, приобнимая Рамси за шею. — Поставь меня на землю, я вполне в состоянии самостоятельно перемещаться. Хотя... Может, никуда не поедем, м?       Болтон дарит ей красноречивый взгляд, вполне ясно намекающий, что затея эта глупая. Кровать так и остается незастеленной, радио радостно верещит «My love, my sweet summer love...», солнце боязливо выглядывает из-за облаков.

Когда сердце радостью переполняет Запиши это на память И в моменты скорби и депрессии Вспомни эти вдохновляющие песни И тогда добрые воспоминания Взбудоражат твоё внутреннее пламя И ты как огненный шар будешь готов пройти Через все перипетии на пути Гори огонь, огонь гори Веди меня сквозь суетные дни Веди меня и не дай мне охладеть В моей любви, в моей мечте Vector Five - Гори, гори

      Домерик валялся поперек дивана, свесив голову вниз, и смотрел телевизор. Вернее, только делал вид, что сосредоточенно следит за жизнью телевизионного Крайнего Севера, а на самом деле всего лишь бездумно пялился в перевернутый вверх ногами экран, зарываясь пальцами в короткую шерсть Бельтазара. Тот мурчал, тряс неестественно большими для кота ушами и косил на Домерика голубым глазом. На самом деле Бельтазар был злобный кот, то и дело царапавшийся и не творящий беспредел только в присутствии Русе Болтона. Собственно, при отце никто никогда не решался творить беспредел, что звери, что люди.       Домерик тяжко вздыхает и лениво тянется за «Книгой домыслов и вымыслов». Отец не обращает на него ровно никого внимания, полностью погрузившись в чтение браавосской поэзии в оригинале, потому что «все ныне имеющиеся переводы являют собой чудеса бесталанности». В комнате тихо, только телевизор едва-слышно бубнит о средней температуре воздуха и атмосфере. Домерик вслепую шарит ладонью по стоящему рядом маленькому столику в поисках ручки или хотя бы карандаша, тут же гневно шипит сквозь зубы, отпихивая глухо мурчащего, впившегося когтями ему в плечо, Бельтазара и замахивается на кота истрепанной тетрадью в девяносто восемь листов. Отец дарит Домерику быстрый чуть укоризненный взгляд, но тут же вновь отгораживается от всего мира небольшим томиком в зеленом узорчатом переплете. «Ты ведешь себя некорректно, сын,» — слова приходится скорее угадывать, нежели слышать. Домерик сердито хмурит брови и, раскрыв тетрадь, вчитывается в собственные корявые строчки.              «Было бы интересно сделать так, чтобы все-все-все слали друг другу письма. Грустно тебе, печально, а тут ррраз — и письмо аж из Дорна! От неизвестного тебе человека! И ты тоже шлешь письмо, тоже неизвестному человеку. Через какое-то время куча народу была бы знакома через бумагу и чернила, была бы близка несмотря на расстояния в десятки и сотни километров.»              «Мне кажется, если бы в газеты вписывали одну придуманную новость, газеты были бы популярнее. Все бы искали, чего там напридумывали, и больше говорили бы друг с другом, обсуждая — слышали ли где-нибудь ещё про победу Коттера Пайка в выборах? Это правда, что Берика Дондариона опять видели в Речных Землях? Неужели, ученые доказали, что животные вида «лютоволк обыкновенный» действительно существовали?       Хотя нет, это было бы грустно, потому что наверняка придуманная новость была бы самой хорошей из всех и люди бы страшно огорчались, узнавая, что это неправда.»              «Живое, неживое и немертвое.       Надпись на стене — «Я вас всех люблю». Рядом приписка, другим почерком — «А мы тебя нет». Чуть ниже, опять другим почерком — «Неправда». Люблю этот город.»              «Моё настроение: Приподнятое (солнце, и деревья уже гораздо более зеленые, чем неделю назад). Восторженное (Собеседник сегодня радостный).       Жутко восторженное (Мы так играли!).       Не очень хорошее (в мире все стабильно-сложно, а некоторые достаточно дебилы, чтобы над этим ржать).       Подавленное (не люблю, когда кто-нибудь расстраивается).       .       .       Мне жалко весь мир.»              «Живое, неживое и немертвое.       Узнал сегодня кучу-кучу новых слов, всего лишь сходив в гости к Старкам. Пьеса.       Робб (валяется на деревянном полу веранды, подставив лицо солнцу, как настоящая персонификация лени). Ваще-е-е!       Санса (сидит рядом, сосредоточенно пьет чай). У нас кончается сгущ. Беда!       Арья (влетает на веранду со скоростью Арьи, спотыкается об локоть Робба и едва не падает) Что у вас тут за овощебаза?! Вставайте, хоботитесь!       Домерик (заходится смехом). Хоботитесь?       Арья (гневно) Да! Значит, вставайте и делайте что-нибудь!       Робб (лениво) Арья, попустись.       Домерик (заходится смехом) Попустись?       Робб (косится на руку Домерика, сжимающую ладонь Сансы с легкой ревностью) Да. Значит, успокойся и расслабься.       Санса (нежно). Ты ужасно неврубной, мой Менестрель.              Дверной звонок заливается торжественной трелью. Домерик морщится, быстро скатывается с дивана, чем заслуживает ещё один укоризненный взгляд отца, тараторит «Я открою» — и зарабатывает короткий кивок, выражающий одобрение. В несколько шагов оказавшись в прихожей, Домерик быстро влезает в растоптанные кеды, и, даже не потрудившись их зашнуровать, выбегает на крыльцо. — Иду! — кричит он, сбегая по ступенькам крыльца, бросается к калитке. — Мой дорогой брат! — с наигранной радостью тянет Рамси, сверкая белозубой ухмылкой и вручая Домерику размалеванную цветочками коробку — очередной торт. Джейни, на фоне Рамси удивительно маленькая и робкая, будто мышка, тихо улыбается, пролепетав «Здравствуй, Домерик». Рамси приобнимает её за плечо, то и дело зарывается носом в её волосы, что-то шепчет на ухо. Домерик смущенно отворачивается, распахивая входную дверь и тут же подхватывая на руки пытавшегося выбежать на свободу Бельтазара. Отец в прихожей, холоден и невозмутим, сдержанно приветствует шумного и не по-настоящему-восторженного Рамси, дарит Джейни необычно теплую улыбку. Это что-то новенькое — если заставил Русе Болтона улыбнуться, считай, совершил подвиг покруче победы над драконом. Джейн дико смущается, чуть не прячется за Рамси, лепечет миленькие вежливые глупости. Домерик не может видеть весь этот театр абсурда и спешит на кухню, чтобы поставить чайник и вымыть кружки. Прихожая то и дело вспыхивает громким хохотом Рамси, топотом ног, скрипом обуви по полу. «Только лишь пара часов нудных разговоров, и все это кончится». В кухне раздаются осторожные шажки. — Я могла бы помочь тебе, — шелестит Джейни (Домерик сходу узнает её по тоненькому голоску и неуловимой тени необыкновенной мягкости в интонациях). — Если ты нуждаешься в помощи, конечно.       «Если ты позволишь, конечно» — вот как это следует толковать. Домерика едва не передергивает. «Какой же ты все-таки урод, мой дорогой брат». Огромного труда стоит натянуть непринужденную улыбку и вообще выглядеть естественно-приветливо, как полагается обрадованному, радушному хозяину. — Если хочешь, помоги, — кивнув на пеструю коробку торта, соглашается Домерик. Он знает, что если Джейни не дать какого-нибудь поручения, она будет краснеть, пугаться и нервничать ещё сильнее, будто в чем-то провинилась. А его это будет напрягать не меньше, чем её. Вдвоем они некоторое время сражаются с тортом, избавляясь от ленточек и картонок упаковки. Наконец Домерик вручает Джейн ножик — «Порежешь?», сам озаботившись приготовлением чая — зеленый, черный, красный, с бергамотом или без, ещё есть мята, а можно сварить в турке черный крепкий кофе, и надо больше кипятка, а заварочный чайник только один, и это прискорбно... — Ай! — вдруг жалобно вскрикивает Джейни, едва не выронив нож. Её левая рука цветет алой царапиной, длинной и, кажется, глубокой, судя тому, как быстро выступает кровь — нитка алого бисера, пара капель падает на пол, надолго въедаясь в дубовые доски. Рамси моментально оказывается рядом, хотя ещё минуту назад болтал с отцом о работе в гостиной. Джейни тихо хнычет, изо всех сил сдерживая слезы, всхлипывает «До чего же я никчемная, ничего нормально сделать не могу», Рамси неестественно перепуганный, будто его девушка не просто порезалась, а, как минимум, лишилась целой руки, а то и двух. — Вам следует быть осторожнее, Джейни, — тихо замечает отец, что в его случае можно считать проявлением просто неслыханной эмпатии и сострадания. — Ножи дома Болтон остры. — Иди-ка сюда, моя славная, — бормочет Рамси, в руках уже перекись водорода и вата, лицо искажено непривычным для него сердоболием. — И дай руку.       Джейни жмурится, протягивает ему руку ладонью вверх — жест полного послушания, от которого у Домерика сводит зубы. В какой-то момент ему кажется, что Рамси сейчас прильнет губами к порезу, как настоящий вампир, но тот всего лишь принимается сосредоточенно обрабатывать рану, шепча слова утешения. Очаровательная, трогательная сцена.       И все-таки мысль о том, что отец, Рамси и Джейни могли бы с успехом сниматься в каком-нибудь ужастике про семейку вампиров слишком интересна, чтобы так просто от неё отказаться. Они самые что ни на есть вампиры — отец — глава древнего клана, бледный, аристократичный и холодный, ему бы пошли парчовые узорчатые камзолы и белоснежные шелковые рубашки с пышными кружевными воротниками. Рамси ужасающий кровопийца, с безумной кровожадной ухмылкой и острым ножом на поясе, абсолютно безжалостный и пугающий. А Джейни — несчастная жертвочка из тех, что сами послушно подставят шею под укус по первому требованию, безо всякого гипноза. Наверное, и для Домерика нашлась бы роль — неправильный, бестолковый вампирчик, слишком изнеженный, чтобы убивать людей, и, к тому же, наверняка имеющий аллергию на кровь. Позор семейства, а не упырь. Даже не член семьи — камердинер, всего лишь служка. А вот почетный титул наследника достается младшему брату.       Домерика смешат эти мысли, но если он сейчас рассмеется, это будет выглядеть мерзко, поэтому он сочувственно хлопает Джейни по плечу, та уже понемногу прекращает хныкать — все ещё страдая из-за своей мнимой «бесполезности». Рамси бросает на брата быстрый взгляд — подозрительный, с легким оттенком ревности, будто Домерик только что бессовестно с Джейн флиртовал, а не продемонстрировал всего лишь свое сочувствие.       Наконец Рамси заклеивает царапину Джейн пластырем, впивается в щеку несчастной девочки поцелуем. Улучив момент, якобы для того, чтобы расставить чашки и выдвинуть стол на середину комнаты, Домерик сбегает в гостиную. Когда он возвращается, Рамси знакомит Джейн с Бельтазаром: — В прошлые разы он тебя боялся, помнишь? А сейчас уже привык. Теперь ты его, что ли, боишься, моя славная? — Рамси громко хохочет, от чего кот начинает гневно вырываться из его рук, пару раз пытаясь даже полоснуть Рамси по плечу когтями. Джейни отшатывается от обоих, бормоча «Ну пусти его, Рамси», отец следит за происходящим с холодным недовольством. — Идите чай пить, — устало говорит Домерик, ему хочется оказаться подальше от этого всего, в идеале — в гостях у Старков, послушать музыку, смех и голос его Рыжей Птицы.       ...Слышно, как тикают часы. Слышно, как бряцает ложка о расписной фарфор чашки. Тишина неприятна всем, кроме отца — тот может молчать, наверное, хоть неделю и не испытывать ни капли дискомфорта по этому поводу. — Между прочим, в городе скоро будет выставка той художницы, Мелисандры Асшай, — наконец нарушает тишину Рамси. — Которая постоянно огоньки рисует и бредятину всякую. — Искусство не может являться, как ты изволил выразиться, «бредятиной», — замечает отец, прожигая Рамси взглядом, но тот только хмыкает и пожимает плечами. Краснеет от стыда, почему-то, Джейни. Словно бы за двоих. — А я только одну её картину видела, — стыдливо опустив ресницы, лепечет Джейн. — Называется «Три узурпатора», а нарисованы почему-то жуткие пиявки. Почему так, интересно? — Написание и звучание выражения «захвативший, или узурпировавший власть» и слова «пиявка» на высоком валирийском сходное, отличается всего парой звуков, — сообщает Русе Болтон, тонко улыбнувшись. — Это паронимы. А пиявки существа вовсе даже не жуткие, а весьма для человека полезные. — Слышала про лечение пиявками, моя славная? — склабится Рамси, приобнимая Джейни за плечо. — Отец большой специалист в этом деле. Не хочешь попробовать? Я уверен, тебе понравится!       Джейни перепугано мотает головой, чуть не цепенеет от ужаса. Домерик ощущает вдруг жгучее желание съездить Рамси по роже, но понимает, что тогда отцу придется тратиться на похороны своего старшего сына. Рамси в это время продолжает с упоением расписывать Джейни все прелести лечения пиявками и откровенно смакует её ужас. Наконец ему надоедает её пугать, и он заявляет, растянув губы в улыбке: — Ну, неужели ты подумала, что я позволю этим жу-у-утким жи-ы-ывотным причинить тебе вред? — Он выдерживает длинную паузу. — Только пользу, моя славная!       Рамси громко хохочет, Джейни молчит, опустив глаза, но на секунду Домерик ловит её взгляд, как бы говорящий «Надо просто перетерпеть этот ужас». — Я тебе потом покажу их, пиявочек. Такие красавицы! — нежно шепчет Рамси, склоняясь к лицу несчастной Джейн. Она как-то резко бледнеет и тускнеет, превращаясь из просто худенькой девочки в самого настоящего призрака. Рамси опять замолкает на некоторое время, но потом торжественно заявляет: — Нет, знаешь, я передумал. Пожалуй, я тебя им все-таки не отдам. Себе оставлю. Сам покусаю, если надо будет. Если будешь плохо себя вести! — Рамси ржет в голос, запрокинув голову.       «Ненавижу тебя, мой дорогой брат». — Довольно, — говорит вдруг отец. Одного слова хватает, чтобы Рамси моментально заткнулся. Некоторое время они вчетвером болтают ни о чем — о погоде, последних новостях, о том, кто что читает. Отец даже позволяет Джейн на время взять пару книг из его личной библиотеки. Она тут же выпадает из разговора, чуть ссутулив плечи, как бы защищая свое «сокровище» и листая страницы с такой бережностью, будто ей дали в руки не книги, а тончайший хрусталь. — Благоговение, достойное похвалы, — одобрительно кивает отец, чуть улыбнувшись. — Я полагаю, за состояние книг, находящихся в ваших руках, Джейни, можно быть спокойным.       Быстрый взгляд в сторону Рамси — тот как-то раз умудрился пролить на одну из отцовских книг чай и потом объездил все книжные города в поисках точно такой же и того же издательства. Рамси подобные молчаливые намеки дико злят, но он не говорит отцу ни слова, потом принимается придирчиво оглядывать Джейн и вдруг несильно, но хлестко хлопает её спине. — Я говорил тебе не сутулиться?! Говорил, или нет?! — рявкает он, Джейн судорожно вытягивается в струнку, закрывает глаза, но книги из рук не выпускает. «Нашел, на ком отыграться». — Говорииил, — тоненько и сбивчиво лепечет Джейни, мелко кивает. Вот-вот зарыдает. «Во всяком случае, будь я на её месте, обязательно разрыдался бы,» — думает Домерик и чувствует, как начинает звенеть в ушах. Его мутит. — А что же ты меня не слушаешься?! — почти радостно выкрикивает Рамси, Домерик не выдерживает и незаметно касается локтя отца, бросает быстрый взгляд на бушующего, подобно шторму, Рамси — «Ты собираешься вмешаться?» Русе Болтон коротко кивает. — Рамси, — тихий голос разом перекрывает все громкие придирки. — Я бы хотел побеседовать с тобой. — Конечно, отец, — Рамси улыбается как-то жутко, поэтому Домерик быстро шепчет Джейн — «поможешь?», просит её унести в кухню пустые чашки, собирает блюдца, хватает заварочный чайник и стремится убраться из гостиной сам. Краем уха он слышит обрывки тихих фраз отца — «не при всех», «слухи», «возьми себя в руки». — Он постоянно так над тобой издевается? — шипит Домерик, убедившись, что слова его тонут в шуме воды из крана и будут слышны только Джейни. — Нет, что ты, он... Он любит меня и з-заботится обо мне, — выдыхает Джейн, подавая ему чашку. Домерик горько усмехается, подставляя кружки под теплую воду. Их отмывать почти не надо, в отличие от запачканных шоколадом и кремом тарелок. — Уж мне-то можешь не врать, — говорит Домерик. — Ошибаешься, если думаешь, что я перескажу ему все твои слова. — Нет, он правда, очень добр ко мне... Когда не сердится.       Домерик неопределенно мычит, не выражая согласия, но и не желая с ней спорить и пытаться в чем-то её переубеждать («В конце-концов, она сама выбрала этот путь»). Он бросает быстрый взгляд на циферблат — пора бы уже отправляться в путь, не то он приедет к Старкам глубокой ночью. Джейни крутится рядом, протирает чашки тонким мерзко-розовым полотенцем — и почему-то тоже косится на часы. С беспокойством, как раз таким, какое свойственно людям, боящимся куда-либо опоздать. — Спешишь куда-то? — спрашивает Домерик. Скорее, чтобы не молчать — мысли его целиком заняты Сансой и тем, что он обещал ей прочитать кое-что из своих старых стихов. Важно подобрать самые достойные, чтобы Сансе понравилось. — Да, я собиралась сегодня к подруге. Еле уговорила Рамси отпустить меня, — Легкие ноты хвастливой гордости в голосе Джейн смешат Домерика. Надо же, он-то думал, она вообще никогда с Рамси не спорит, а тут даже выбила разрешение куда-то поехать одной. — Если тебе на электричке, могу проводить, — великодушно предлагает Домерик, скорее на автомате, мысленно продолжая листать страницы «Книги домыслов и вымыслов». — Мне аж до Винтерфелльской ехать.       Джейни почему-то вздрагивает, испуганно глядит на него, будто он сказал что-то вроде «Я собирался сегодня шкуру содрать с пары-тройки людей. Присоединяйся, если хочешь!». Или будто он поймал её на вранье. Это наводит на определенные мысли. Домерик серьезно задумался бы о причине её дикого испуга, не будь целиком сосредоточен на перерывании самых дальних закоулков памяти в надежде вспомнить о ещё каких-нибудь своих произведениях. — Если тебе не сложно, — чуть улыбается Джейн после некоторой паузы.       «Наверное, тебе показалось, Менестрель. Ничего она не пугалась».              Топ-топ-топ — ботинки быстро стучат по асфальту, Джейни приходится ускорять шаг, чтобы поспевать за Домериком. На улице уже чуть-чуть темнеет, небо окрашивается в сиреневый, сумку оттягивает зонт — «Ещё не хватало, чтобы ты промокла, моя славная». Листья закручинившихся ив особенно ярко сверкают зубчатыми контурами, вздрагивают от легких порывов ветерка — Джейни тоже бы вздрагивала, не заставь её Рамси взять с собой ветровку. Домерик то и дело лезет в телефон, посмотреть время, и радостно пересказывает ей по памяти расписание электричек.       — Если немного поднажмем, успеем на семь-тридцать три! — воодушевленно выкрикивает он, поправляя лямку чехла, скрывающего под своим кожаным боком хрупкую и тонкоголосую арфу. Домерик стал заметно-более улыбчивый, весь какой-то нарядный в расклешеных джинсах, светло-синей рубашке и жилетке из множества разноцветных лоскутков (Рамси, правда, увидев его необычный наряд, манерно закатил глаза и, ухмыляясь, заявил, что братец его теперь похож на половичок).       Джейни кивает, чуть улыбнувшись. Домерик немножко напоминает ей Теона. Но Домерик уж точно не станет ездить по прошлогоднему билету и потом героически штурмовать заборы станций. И улыбаться так задорно он не умеет. И петь глупые, веселые песенки. И изображать ленивых, разморенных солнцем котов. И... И...       «Дура! Рамси убьет тебя, просто убьет, когда узнает, что ты влюбилась! Это почти измена! Бегаешь к безалаберному, беспутному цветастому мальчишке, который сбежал из дома и работает черт знает где!.. И постоянно врешь человеку, который собирается взять тебя в жены!» — Сейчас, ещё пара закоулков и мы у станции! — Голосом экскурсовода сообщает Домерик. — Ты ведь тут всего пару раз была, только когда вы в гости приезжали? — Да, я тут плохо ориентируюсь, — говорит Джейни. — Я вообще плохо ориентируюсь в городе, обязательно плутаю, если иду в незнакомое место.       Рамси как-то раз пришлось забирать её с другого конца города — она умудрилась свернуть не туда, первый раз возвращаясь с мастер-классов по вышивке, потом перепутала названия улиц, потом оказалось, что улица имени Джона Ройса тянется чуть ли не во все стороны света... В общем, она примерно час ходила туда-сюда, и только потом сдалась. Рамси в тот же вечер распечатал огромную карту города, которая теперь висела у них над кроватью и несколько раз переспрашивал, что Джейн будет делать, если заблудится. — Предположим, ты около станции метро Хайгарденской, а тебе надо добраться до дома. Твои действия, моя славная? — Звоню тебе. — Предположим, аппарат абонента выключен. — Звоню тебе на работу. — Предположим, меня нет на работе. — Попрошу позвать кого-нибудь из твоих друзей, Деймона или Лутона. — Спросить у прохожих не вариант? — Я боюсь. Я позвоню тебе. — То есть, не будешь предпринимать ни единой попытки справиться самостоятельно? — Нет. Я опять уйду куда-нибудь не туда. — Серьезно? Ты не имеешь ни малейшего понятия, как добраться от одной станции метро до другой? — У меня есть предположения, но если я ошибусь, то точно уеду не туда. — Как скажешь. Поздравляю, Джейни — теперь ты либо пытаешься услышать от меня хоть какие-то инструкции, либо вообще ждешь неизвестно сколько времени моего приезда, ничего не успеваешь и я, скорее всего, на тебя рассердился. Потому что, вообще-то, в метро существуют схемы, на которых как раз отмечены все станции.              Джейни пропустила мимо ушей большую часть экскурсоводческой болтовни Домерика, погружаясь в свои мысли.       Сейчас, после нескольких дней путешествий по всему городу, она в последнюю очередь стала бы звонить Рамси, чтобы спросить дорогу. Теон вообще очень удивился, узнав, что она «не шарит» в расположении всяческих улиц. Ещё больше удивлялся, узнав, что она и под страхом смертной казни не спросила бы дорогу у прохожих. «Хэй, да ты чего? Они же не кусаются!» Арья, ехидная и смешливая, советовала выучить стороны света и ориентироваться по ним. Арья вообще постоянно язвила и острила, дурачилась, строила рожи и ворошила свои торчащие в стороны, короткие, как у мальчишки, темно-каштановые волосы. Именно Арья с Теоном чаще всего подтрунивали над остальными, заходились диким смехом и придумывали всякую ерунду. И очень забавно друг с дружкой ссорились — не всерьез, это тоже была часть их бесконечного представления. Арья вопила, пыталась Теона поколотить, а тот каждый раз ухитрялся ловить её, сгребая в охапку — «потому что заговорщики, готовящие дворцовый переворот, должны быть казнены». «Долой Осьминожьего Прынца!» — верещала Арья, яростно брыкаясь под смех Робба и остальных. Вообще дом Старков и глагол «верещать» — это почти синонимы. Там вечно было шумно и весело, и крикливо, и музыкально. Словно бы каждый день — праздник-карнавал, почти шабаш. Дом, где вечно словно бы пляшут, даже когда сидят неподвижно и почти поют, не размыкая рта. Полная противоположность их с Рамси квартирки — небольшой, тихой, с бормочущим с самого утра радио и запахом бальзамина в кухне. А ещё в кухне был широкий подоконник, на нем постоянно стояла пара-тройка кружек с недопитым кофе, за которыми иногда прятались книжки в мягких переплетах. Джейни, в общем-то, любила эту квартиру — привычную уже, звучащую тиканьем часов и болтовней соседей за стенками, с большим зеркалом в спальне и миниатюрным балкончиком, где так славно было посидеть вечером вдвоем... Но, сейчас Джейни бы сильно задумалась, действительно ли это было славно. Она бы предпочла общество Теона.       «Просто признайся, что ты по уши влюбилась».       Страшно, страшно сказать это даже в мыслях. Но он такой теплый, такой смешливый, такой... Необыкновенный! Джейни нравилось заглядывать ему в глаза — всего на секундочку, чтобы не потонуть в бесконечной его любви к всему миру. Он постоянно чуть-чуть щурился, а темные волосы лезли ему в глаза и торчали во все стороны. Джейни нравились его движения, легкие и быстрые, то, что Теон не стеснялся заговаривать с незнакомыми, строил рожицы встречным детям и вел себя со Старками, как родной брат. И заботился обо всех с потрясающей непринужденностью. Его забота не была пугающей — иногда от раздавшегося над ухом «Не мерзнешь ли ты, моя славная?» Джейни нервно вздрагивала, в то время как с Теоном она вообще иногда не замечала, как на её плечах внезапно оказывалась его клетчатая рубашка — переплетения желтых полос и черных, и вышитый на кармане кракен, или что её только что проводили до остановки, угостив, к тому же, мятными пряниками. Его забота была ненавязчивой и какой-то очень-очень естественной, возможно, потому что Теон сам получал удовольствие от того, что о ком-то заботится. Это цепляло. Так же с советами — Грейджой давал их между делом, забывая о своей вечной ироничности, и улыбался совершенно открыто, без тени насмешки, когда рассказывал, как дворами пройти от улицы Восстания 1281 года до проспекта Белогвардейцев, а не трястись в автобусе, или что простой карандаш можно стирать без ластика, или как сделать свистульку из акации. И глаза его сверкали любовью неистово ярко.       И сам он был яркий, искрящий прищуром, озаряющий все вокруг себя смехом, полыхающий бесконечными выдумками и болтовней, яркий, яркий, яркий. Они все, Теон, Робб, Санса, даже маленький Рикон, были очень яркие и разноцветные, как драгоценные камни. Торчащие в стороны волосы, цветастые одежды, многочисленные фенечки-браслеты и абсолютно искренние улыбки — от всего этого напрочь сносило крышу.       Собственно, даже выражение «крышу сносит» Джейн подцепила от Теона. Он потом ещё смеялся, мол, она, говорящая на сленге — это почти оксюморон, но эти смешки не помешали ему после гордо хвастаться Старкам — «Глядите, чему я Клюквочку научил!» Джейни, правда, про себя думала о том, как бы не ляпнуть что-нибудь вроде «кайфовать» или «обломно» при Рамси — он либо поинтересуется, откуда это она такие слова знает, либо рассердится — «Что это за словесная грязь?!»       Джейни первый раз ловит себя на мысли, что подобное замечание её саму рассердило бы. Осознание это отзывается легкой дрожью в руках от ужаса — сердиться на Рамси? Это сущая, сущая глупость — примерно как попытаться погладить разъяренного медведя или из простого любопытства прыгнуть с десятого этажа. Но все же...       «Все же, я, в конце-концов, не его ручная зверушка на цепи, чтобы мной постоянно помыкать и кричать на меня» — голос разума уверенный, сильный. Слишком уверенный. Слишком не-миленький для неё.       «Думай, о чем говоришь! Услышь Рамси твой мятежный ропот — ходить тебе потом с располосованной спиной». Конечно, до этого Рамси никогда её и пальцем не трогал, но за что-то подобное вполне мог бы. Это ведь даже не споры с ним, это бунт. «Все заговорщики, готовящие дворцовый переворот, должны быть казнены!» Только Теон тогда шутил, и Арья заходилась диким смехом, а Джейн становится ну совсем не смешно. — Джейни! — голос Домерика вырывает её из омута размышлений. — Тебе до какой станции билет брать?       В его глазах бесхитростное желание помочь и простая вежливость. Сам он возится с мелочью, остервенело пересчитывая монетки — те бряцают и сверкают медными боками. У касс почти нет народу, в этот час мало кто ездит на электричках — почти все либо ещё на работе, либо давно уже дома. Около платформы вьются двое крайне непрезентабельных, лохматых пса. Один из них провожает Джейн долгим и, как ей чудится на мгновение, чуть жалостливым, тревожным взглядом.       Домерик торопится, то и дело поглядывая на часы, занимает очередь за билетами. Вдруг в кармане его верещит телефон. Домерик досадливо фыркает, шарит по карманам, проверяя, почему-то сначала другой, на рубашке, наконец подносит трубку к уху: — Да, Санса?       Джейни ощущает, как по всему телу проходит дрожь, как если бы её только что хорошенько ударило током. Санса? Странно. Особенно, если вспомнить, что Домерик едет до Винтерфелльской... Особенно, если принять во внимание периодическое упоминание Сансой некоего Арфиста... Особенно, если взять в расчет внезапную узорчатость Домерика Болтона, вполне стандартную для Старков — и больше ни для кого...       Джейни становится вдруг тоскливо, тревожно и ужасно себя жалко. «Вот и все, Джейни. Теперь только застенки, допросы и плаха для заговорщиков». — Да. Да, я еду. Все-о-о-о, — Лицо Домерика освещает улыбка — воодушевленная, достойная рыцаря, только что получившего знак отличия от прекрасной дамы. Он торопливо прячет телефон в карман. — Ну так чего, ты докуда едешь-то?       «Либо Домерик сдаст меня Рамси — либо сам станет заговорщиком.» — До Винтерфелльской, — Джейни старается говорить непринужденно и спешно прячет дико трясущиеся руки по карманам сарафана. Домерик вздергивает брови, он выглядит сейчас примерно так же, как выглядят люди, внезапно встретившие на улице старого знакомого. — Так я ж говорил, мне тоже туда! Это хорошо, вместе поедем, я тебя провожу! — Правда, туда же? Я прослушала, — лжет Джейни. Стыд и позор — но с каждым разом лгать все проще.       «Боги, нет, нет, не надо меня провожать,» — хочется завопить ей в голос, но она всего лишь вежливо улыбается, пытается отдать Домерику деньги за билет, но тот только отмахивается, весело кричит «Я сейчас» и стремится к кассам. Времени, ушедшего на покупку билетов, Джейни хватает, чтобы собраться с духом. — Домерик, — голос срывается на тоненький сип, и Джейни злится сама на себя за эту пугливость, робость. — Домерик, я, кажется, знаю, куда ты едешь. — На станцию Винтерфелльскую, — Он улыбается — и в этот момент становится пугающе похож на Рамси. Полуухмылка, блеск в бледных глазах, ореол Полной Уверенности в себе. Джейни успевает подумать о том, что совершает самую страшную в своей жизни ошибку. — Нет же, я знаю, к кому ты едешь, — Джейн дарит ему ответную улыбку, конечно, не такую уверенную, но... Дыхание перехватывает — возможно, потому что от противоположной платформы отходит поезд, оглашая станцию протяжным и звонким гудком. «Главное, чтобы колени сейчас не подогнулись». — Ты едешь в Сансе Старк.       Во всяком случае, удивление, отразившееся на лице Домерика, стоит всяких застенков и допросов. — Откуда... Откуда? — выдыхает он, мгновенно теряя все сходство с младшим братом, превращаясь в вечно-не-слишком-неуверенного самого себя. Джейни старается выглядеть независимо — и страшно завидует Арье Старк — у той независимости хоть отбавляй. — Оттуда, что это Санса — моя подруга, к которой я еду в гости. — «Даже почти не ложь». — Она упоминала человека, очень на тебя похожего. Получается, это ты — Менестрель?       Домерик медлит, молчит, смотрит на билет в своей руке. Видно, что его тоже посещают какие-то мысли, и ему совсем не хочется, чтобы они были правдой. Джейн опять становится страшно. Наконец он делается очень серьезным — глаза, точно две грязные льдинки, губы сжаты в тонкую нитку, руки нервно стискивают железную монетку. — Получается, это ты — прозрачная подружка Теона Грейджоя? — тихо говорит Домерик. «Все, теперь ты пропала!» Джейн на секунду ловит его взгляд — и, к своему удивлению, замечает не холодное, циничное осознание, а страх, отпечатавшийся на лице Менестреля клеймом отчаяния. — Не говори Сансе! — Чего? — У Джейни даже дыхание перехватывает от неожиданности. Это она должна сейчас просить не рассказывать все Рамси, и плакать, и дрожать. А не наоборот. — Я не хочу, чтобы она знала, что я — Болтон, — свою фамилию Домерик выговаривает резко и неприязненно, почти выплевывает. «Он с самого начала — заговорщик». Стоит только вспомнить их содержательную беседу за мытьем посуды. Но лучше все же состорожничать. — А ты... Не скажешь? — Джейни даже дурно стало при мысли, что Рамси может все узнать. Это было бы так глупо — попасться потому, что разболтала все секреты ненадежному человеку. Рамси бы тогда ой как потешался. Возможно, даже чуть меньше свирепствовал бы. — Конечно, за кого ты меня держишь, в самом-то деле? — хмыкает Домерик. — Мы это, заговорщики.       «Как ты почувствовал?» — Идем, на поезд опоздаем, — Домерик щурится — и становится опять так похож на Теона. Джейни быстро кивает и спешит за ним. В какой-то момент она краем глаза ловит объявление на фонарном столбе — там изображена девушка с серебряными волосами и приклеенной улыбкой. «Компания «The Targarien's Dragons» — работа рядом с домой, зарплата от 20 000 тыс., гиблый график...»       Гиблый график...       Джейни требуется секунд пять, чтобы приглядеться и понять, что график всего лишь гибкий, а не гиблый. «Ну уж у тебя-то он точно гиблый, миленькая ты Джейни,» — горько думает Джейн, взбегая по ступенькам на платформу. Стена маленького домишка, кособоко притулившегося рядом со станцией, и, скорее всего, какого-то подсобного помещения, пестрит глубокомысленными изречениями. «Все в твоих руках!» — выведено изящным, но чуть корявым почерком. Джейни неистово трясет головой и ускоряет шаг. Домерик сует ей в руки билет и поправляет ремень чехла от арфы.