Если вы сорветесь с широкого подоконника

Я просто жду, и мне совсем неважно, как ждать, потому что все ожидания в мире похожи друг на друга. Ричард Бротиган "Чтобы ветер не унес все это прочь"

- Вот как-то так все и было, - говорит Майк. Он старается сидеть прямо во время этих встреч и крепко зажимает одну руку другой. С некоторых пор ему сложно контролировать собственное тело: внутренняя дрожь все время поднимается на поверхность. Он старается не есть из бьющейся посуды и не притрагиваться к острым предметам. Человек в кресле напротив обещал ему, что это прекратится, если Майк будет исправно приходить, рассказывать и пить таблетки. Возможно, так и было бы, если бы Майк рассказывал все, но он… не может. Когда воспоминания прорываются наружу, он становится их пленником, а не проводником. То есть Майк не пытается скрыть страшное, но некоторые вещи просто очень ценны. И отдать их невозможно, никому. Жалко, что это понимаешь только по прошествии времени. - Ты все ещё пользуешься пластырями? - Нет. Он старается соврать как можно более спокойно, но напрягается и кидает виноватый взгляд на рюкзак. Там полных три пачки и одна ополовиненная. Он почти не пользуется ими дома (родители все говорят врачу), на визитах вроде сегодняшнего и в радиусе где-то десяти метров от собственной двери. Он научился их клеить очень быстро, ему давно не нужно зеркало. Теперь он находит собственные шрамы рефлекторно. Джейн пока так и не видела его лица без пластырей. И шапочку при ней Майк тоже не снимает. Но прошло всего четыре месяца. У них все впереди. - Ты снимал их при Максин? - Да, - теперь он улыбается. Лгать не нужно. Он сбежал из больницы, чтобы прийти к ней. Лукас ему помог, притащил сапоги и куртку отца, большие, пижамы под ними почти не было видно. А шапочку Майк всегда носил при себе. В автобусе он немного испугался. Чувствовал себя чужаком - вроде иностранца, не знающего ни языка, ни правил. Или даже космического пришельца, такого, знаете, ужасно одинокого. В какой-то момент его начало мутить, но он выдержал до нужной остановки. Приехал как раз вовремя – Макс и Билли жгли костер, высокий, чуть не до неба. Подкидывали в него всякое. Смеялись. - Возьми что-нибудь в доме и иди к нам! – крикнула Макс. Майк взял стул, вынес его, пошатываясь, и так, целиком, закинул в костер. Билли покивал, довольный. Рядом с ним высилась гора одежды, которую он потихоньку подбрасывал пламени. Макс ломала шкаф. Рядом с костром было жарко и её волосы потемнели от пота. Майк снял шапочку и надел на неё. - Ты чего? – спросила она и посмотрела на его обкорнанную голову. Подняла руку. Погладила по топорщившимся прядкам. - Ты мокрая вся, заболеешь. - Он не сопротивлялся, когда она отлепила первый кусочек пластыря. - Да меня не берет, - Макс повертела пластырь в руках и кинула в костер. – Снимай их уже. Майк посмотрел на неё, на Билли, их радостные лица, с не сошедшими ещё разводами синяков и красноватыми шрамиками ссадин. Содрал пластыри и тоже скормил их огню. Макс звонко чмокнула его в подборок, схватила за руку, вторую протягивая брату – Билли увернулся – тогда они помчались вдвоем. И с каждой стороны костер казался другим. На шестом круге Майк стал задыхаться, на восьмом упал на спину, увлекая за собой Макс. Они резвились, как щенки, пихали друг другу за шиворот горсти грязного снега. Джонатана судили в тот день. Защита ставила на психическую нестабильность и каким-то чудом выиграла. Жаль немного, что Уилл не прицелился получше, но, во всяком случае, он не стал убийцей. Это ведь важно. Может быть, даже важнее, чем космическое правосудие. - Где она сейчас? – спрашивает психиатр. - Наверно, добралась до Калифорнии. Или свернула в Айдахо. Там ведь лунные кратеры. - Ты скучаешь по ней? - Да. Он зверски скучал, на самом деле. Почти до слез. Ему так нужен был кто-то, чтобы просто разделить на двоих этот груз памяти. И сжечь его. Никто больше так не мог, всем Майка было жалко, и жалость эта вилась вокруг него тяжелым удушливым облаком. Вот и неделю назад Джейн пришла снова, такая красивая, улыбнулась его родителям, обняла Холли, пока он спешно прятал шрамы. Потом поднялась к нему и сразу как-то потускнела, из глаз пропал огонек, уголки губ поехали вниз. Майк терпел её лихорадочную заботу полчаса, прежде чем начал кричать, требуя, чтобы она убиралась прочь. - Знаешь что, я хочу, чтобы ты ушла. Вообще ушла. Так задолбало, что ты сюда ходишь. Ещё не насмотрелась? О, старина Майк не такой, как прежде, давайте скажем ему ещё с десяток раз, как нам жаль, глядишь, он превратится обратно в веселого идиота. Майка трясло даже сильней, чем обычно, когда он схватил поднос с угощением, оставленный мамой, и швырнул через комнату. Джейн потянулась к нему, но он ударил её по руке, чертовой руке, истекающей сочувствием, как змея – ядом. Минуты три они стояли молча, глядя друг на друга в упор. И тогда Джейн сказала: - Да пошел ты. Развернулась и, чеканя шаг, покинула дом Уиллеров. Вроде как насовсем. Майк поймал себя на том, что улыбается. Во всяком случае, это было больше, чем ничего. Но все ещё слишком мало для них обоих, чтобы выйти из порочного круга и принять новые обстоятельства. А пока он ждал. Надеялся, что они привыкнут, все эти люди вокруг, и снова будут смеяться в его присутствии, злиться на него и обращаться с ним не как с жертвой, а просто как с этим-невыносимым-придурком-Уиллером. Потому как он страшно устал. Он раньше не знал, что можно так вымотаться, до самого дна. А Макс не сказала ему, не предупредила заранее, хотя уж ей-то такие вещи были известны получше, чем прочим. Она и Билли уехали через неделю после суда. Забили двери и окна досками, побросали в багажник все, что не сожгли (жалкую горстку личных вещей, да и те – лишь на первое время), и просто оставили Хокинс на произвол судьбы. Макс даже не забирала документы из школы. Отправила только вежливое письмо, что в аду она видела их славный городок. Но они вернутся. Когда-нибудь, почти наверняка. Дом ведь остался, не продан, не снесен, только трава вокруг него все выше. Надо бы пойти туда с газонокосилкой. И краску подновить на одной из стен. Майк знал, что сегодня же пойдет туда, когда минутная стрелка, наконец, опишет полный круг. В конце концов, ему тоже хочется подышать весной, он почти пропустил её, все эти моменты, как небо все чаще – синее, и из-под снега проглядывает мусор, три месяца ждавший своего, а воздух пахнет водой, солнцем и пылью. У него могло не быть этой весны. Если по правде. Они с человеком в кресле встречаются взглядами. Майк, наверно, впервые не спешит отвести глаза и рассматривает мужчину серьезно, даже отстраненно: в спешке приглаженные седые волосы, сеть морщин, очень выразительную – говорят же, что после сорока ты обретаешь, наконец, своё собственное лицо, не то, что досталось от родителей, а то, которое заслужил. В котором отпечатались все улыбки, вспышки гнева и сожаления. И это лицо – доброе. А ещё печальное. Если бы на каждом так просто можно было читать выражения, наверно, как-то по-другому бы все повернулось. - Знаешь, Майкл, я думаю – ты поправляешься. И ещё я думаю, что в такой прекрасный денек тебе бы не помешало пройтись, вместо того, чтобы сидеть тут и дышать пылью. - Мне нравится ход ваших мыслей, сэр. Человек издал хриплый смешок и по-мальчишески легко встал с кресла. - И если ты не против, один престарелый джентльмен составит тебе компанию. Скажем, для того, чтобы проверить мой вывод на практике. Но на деле, конечно, мне тоже не хочется терять этот день. Майк кивает. Они не спеша собираются и выходят на крыльцо. Людей почти нет, в это время кто учится, кто работает. Но улицы вовсе не выглядят пустыми. В магазинах за прилавками быстро поедают свой обед работники, на встречу очень важным делам торопятся редкие автомобилисты. Смешной человек с залысиной неспешно выгуливает кота. - А это ничего, если мы зайдем купить краску? - Я буду рад поучаствовать. Они только вышли за дверь, а сколько ещё всего предстоит – от закупок в магазине до покраски дома Макс в новый, глупый цвет, который Майк выберет совершенно спонтанно, и занятие это затянется на недели, и соберет вместе стольких людей, не только мальчишек, но и Джейн, и его, Майка, родителей, и маму Уилла, которой тоже с некоторых пор сложно выходить на улицу. И даже мистера психиатра в конце концов. Но это позже, много позже. А пока Майк просто идет по улице и размышляет – когда она вернется? И почувствует ли он это заранее? Ему бы так этого хотелось. Fin.