Если вы сорветесь с широкого подоконника

Где-то в огромном мире женщина сидит под красивой зеленой кроной и лущит горох, и думает только о красивых вещах вроде водопадов, радуг или гороха. Ричард Бротиган "Где-то в огромном мире человек кричит от боли"

Он ждал удобного момента до самых кладбищенских ворот – Майк слишком вырос. Тащить его на себе лишние метры было нерационально. А Джонатан очень рациональный парень. И упорный. Другие не добиваются стипендии в Нью-Йоркском университете. И не справляются так блестяще с долгим бесшумным ожиданием объекта. Часами, не двигаясь и замедлив ритм дыхания до предела. Джонатан стал бы классным охотником, куда круче его чертова папаши, вот только ему это было отвратительно. Он не какой-то мудак с ружьем, он талантливый фотограф. Художник. И не любит мертвых животных. Пришлось, правда, убить того енота, но, во всяком случае, он сделал это творчески. И обстоятельства требовали. Хотя все равно жаль. Он отстает от Майка на пару шагов, чтобы удобнее перехватить, крепче зажать рот и нос смоченной в хлороформе тряпкой. Мальчик дергается, но вяло и недолго. Ничего. Доза – самое важное, а её Джонатан рассчитывал не однажды. Последний раз был сбой, и им заинтересовалась полиция, поэтому сейчас он предельно точен. Можно было бы и оглушить, но это ещё более ненадежный способ. Да и Джонатан не фанат лишней жестокости. У кладбищенской калитки никого. Камеры он вывел из строя ещё вчера, фургон минэнергетики совсем рядом, буквально два шага сделать. После фатальных для лаборатории репортажей и её последующего разорения купить такой не составляло труда. Джонатан нашел его на рынке подержанных машин и приобрел через третьи руки. Из ностальгических соображений. Ну, и потому что мог. Он многому научился в Нью-Йорке. Были люди, которым нравились его фотографии – те, что он делал сначала только для себя, нравились так сильно, что они платили, и помогали, и финансировали. Но бросили, когда полиция села Джонатану на хвост. Он собирался отсидеться и вернуться в дело, во всяком случае, очень на это рассчитывал. Но чертов охотничий домик спутал ему все карты. Она была… такая красивая. Просто крышесносно. Такие широкие плечи, и очень, очень белая кожа, и следы на ней – как экзотические цветы, как осколки галактик, темные и беззвездные. Двигалась резко, сильно, как животное, и зубы её поблескивали, когда она смеялась над мальчишкой, которого оседлала. У Джонатана такого железного стояка в жизни не было. Он и следил-то всегда за маленькими и хрупкими тихонями. Как резко иногда меняются наши вкусы, да? Майк выглядел совсем неживым, пока он привязывал его к стулу, Джонатан даже сделал пару фотографий, прежде чем проверить (хотя мальчиков ему снимать не нравилось). Нет, живой. Пришлось ткнуть ему в нос нашатырем, чтоб очнулся – ждать скучно. Майк проблевался, с кровью, такой предсказуемый. Джонатан успел подставить ведро, не хотел, чтобы здесь пахло. Подождал, пока Уиллер сфокусирует взгляд. - Нет, - простонал Майк и зажмурился. – Нет, нет, нет. Дернулся на стуле, но веревки держали крепко. Поднял голову, так, будто она из чугуна. - Ничего личного, понимаешь? Ты – друг моего брата, и все такое. Но следовало уйти, когда я предупреждал. - Это не можешь быть… ты. Джонатан уже не слушал – занимался установкой света и камер. У него была хорошая техника, лучшая из того, что можно было достать в Нью-Йорке, а это не шутки. Он как раз занимался звуком, когда пацан опять начал голосить. - Что ты, черт возьми, делаешь? Отпусти меня! - Уже не могу. Джонатан закончил с техникой, натянул маску и начал раскладывать инструменты. Мальчишка затих. Чувствовать его взгляд спиной было даже приятно. - Слышал про снафф-видео? Это приносит очень хорошие деньги Майк, даже твоей семье они не снились. Майк закричал, громко, на одной ноте, и перевернулся вместе со стулом. Его снова вырвало. - Дом достаточно далеко от людных мест, тебя просто не услышат. Да и полгорода на похоронах, а мы закончим до того, как они вернуться. Не больше часа. Ты справишься. Джонатан поставил стул на место, что было нелегко – пацан слишком сильно дергался. А ведь он помнил Майка ребенком. Невыносимым прилипалой, со смешным лицом и незакрывающимся ртом. Совсем не похожий на сестру. Ни черта не милый. - Я заклею тебе рот, если не замолчишь. Тогда ты можешь захлебнуться рвотой и все кончится быстрее. – Майк не прекращал кричать. – Как хочешь, но расстраиваться так не стоит. Ты обеспечишь другу новый дом. В хорошем, безопасном городе и все такое. Черт. Да заткнись! От шума в голове гудело, и Джонатан едва не порезался, когда отрезал кусок строительного скотча. Чертыхнулся, начал снова. Майк пытался ползти к двери вместе со стулом, но быстро двигаться после хлороформа просто не мог. А значит никакого повода для волнений. Джонатан сосредоточился, примерился и аккуратно щелкнул ножницами. Подошел к Майку и рывком поставил стул стоймя. Но когда лента была уже у самого рта Майка, тот резко дернулся вперед и впился в пальцы Джонатана зубами, даже резиновые перчатки прокусил. Это было страшно больно. Джонатан ударил мальчишку со всей силы, надеясь вывихнуть ему челюсть. Не вышло, но зубы Майк разжал. - Хочешь, чтобы меня по ДНК распознали? Не прокатит. Я просто залью тебе в глотку растворителя, прямо сейчас. Ты не сразу умрешь, записать успеем. Майк поднял на него ошалелые глаза. Джонатан заметил, что в крови не только рот, но и висок, волосы от неё слиплись, но сразу и не заметишь, такие черные. Наверно, приложился, пока падал. Джонатану даже стало его жаль. Все-таки Майк считался другом семьи, и Уилл к нему был так трогательно привязан, а брата Джонатан любил и ни за что не огорчил бы, будь другие обстоятельства. Но Уилл и не узнает. - Сиди тихо и я сделаю это после, когда тебе не будет больно. Майк заплакал. Но тихо. Джонатан сменил перчатки, и, трезво рассудив, что маски может быть недостаточно, напялил бесформенное пальто, в котором угадать очертания тела было решительно невозможно. Затем все-таки заклеил мальчишке рот. Протащил стул на прежнее место – не переставлять же технику. Проверил камеры ещё раз, одну выставил на крупный план и убедился, что и с заклеенным ртом лицо у Майка достаточно выразительное. Разложил инструменты. Ничего особенного: разное колюще-режущее, горелка, молоток, длинные гвозди, плоскогубцы, веревка, черенок от лопаты из сарая. Чайник с кипятком. Шланг. Пятилитровая канистра с водой. Он долго планировал, но не знал, с чего лучше начать – никогда раньше такого не снимал, все как-то попроще. Но с другой работой назад его не примут. А мальчишка мешает ему подобраться ближе к потрясающей мисс Мэйфилд. Двух зайцев одним ударом. Вот только с чего начать? Классика с легкими порезами или сразу мощная завязка с изнасилованием? Лоботомия может быть? Но если он сразу зальет пацану в череп кипяток, выиграет ли от этого видео? В итоге он выбрал классику, решив, что позже можно смонтировать по-другому. Это будет настолько шикарное видео, что каждый, кто знает толк в таких вещах, просто захлебнется слюной. Джонатан взвесил в руке скальпель. Отложил. Хотелось чего-то понеобычнее? Нож? Бритва? В итоге рука его легла на ножницы. Он мог сделать это своим фирменным знаком. Потрогал лезвия – такие острые, не то что всякое дерьмо из минимаркетов. Зрачки Майка были расширены до предела, когда Джонатан запрокинул ему голову, вцепившись в волосы, и провел острием по шее, оставляя глубокую, но пока не опасную для жизни полосу. - Правильно, не дергайся, а то сам себе горло перережешь. Майк дрожал и смотрел. Прямо ему в глаза. Наверно, это могло сработать на ком-то, но Джонатану так даже больше нравилось. Лезвие прошлось по щеке, вверх, к глазу. Пацан не выдержал и зажмурился. Тогда Джонатан засмеялся и отрезал ему клок волос, за который держал. Потом ещё один. - Я вижу, ты пренебрегал стрижкой, дружок, надо это исправить. Считай это предоперационной процедурой. Что-то он отрезал до самой кожи, где-то оставлял неровный клочья. Майк походил на ощипанного цыпленка, когда Джонатан закончил. Все лицо мальчишки было мокрым от слез и крови – как было отказать себе в удовольствии оставить длинные порезы на лбу и так к месту обнажившейся коже головы? - Теперь, когда ты такой несимпатичный и жалеть тебя не стоит, да? Майк снова попытался перевернуть стул, но Джонатан был начеку, крепко схватился за спинку и сильно тряхнул. А потом всадил ножницы Майку в плечо. Крик, заглушенный скотчем, напоминал мычание раненного животного. Оставив ножницы в ране, Джонатан ловко скрутил петлю из веревки и накинул её на все ещё запрокинутую шею мальчишки. - Вот так-так, Майкл, друг мой, поиграем в удушение? Я знаю, ты любитель. Джонатан почувствовал разгорающееся возбуждение от игры, тяжелое и теплое. Ему пришло в голову, что, может, необязательно использовать палку, во всяком случае, сначала. Может, он и сам сможет попользовать Майка. Должно быть, невелика разница. Мысль так увлекла, что он не услышал шагов. - Отпусти его. Джонатан вскинул голову и увидел ружье. Их собственное, старое семейное ружье – в руках Уилла. Дуло смотрело ему прямо в лицо. - Не надо. - Отпусти! - Уилл, я… - с губ чуть не слетело «твой брат», но он быстро смекнул, что Уилл мог не узнать его в маске. А значит, можно попробовать уйти. - Отойди. От. Него. Нахрен. – Уилл цедил слова, как взрослый, но голос у него дрожал. – Или я выстрелю. Джонатан вскинул руки. В одной из них все ещё была веревка. Затянувшаяся на шее петля заставила Майка захрипеть, но чуть слышно – из-за скотча. Уилл не выстрелит. Он не такой. Но малыш Уиллер знает, кто его похитил, а значит надо как-то его добить и сбежать. И Джонатан резко отступил назад, с силой дергая за веревку, надеясь сломать жертве шею этим рывком. Выстрел прозвучал практически одновременно. *** - Майк! Майк! О, пожалуйста, Майк… Он не хочет просыпаться, ему очень больно, и ещё где-то крутится мысль, что лучше не приходить в себя. Его лицо трогают, очень осторожно, но и это тоже больно. Зато он может дышать. - Я боюсь тебя трогать, с-слышишь? Я не м-могу развязать т-тебе руки, пока ты т-т-так лежишь, мне н-нужно знать, что ты живой, пожалуйста. Кто-то плачет над ним, и тогда он все-таки приоткрывает глаза, но сказать ничего не может, только хрипеть. Уилл сидит рядом, покачиваясь из стороны в сторону. Он так плачет, что даже сопли потекли, а руки слишком трясутся, чтобы вытереть лицо. Когда он видит, что Майк открыл глаза, то плачет ещё сильнее, но и улыбается тоже. Он обнимает запрокинутые ноги Майка и утыкается в них лицом. - Д-думаешь, я м-могу тебе пе-пе-перевернуть? Твоя шея… - Зубы Уилла стучат так сильно, что он рискует прикусить язык. Ни кивнуть, не ответить ему Уиллер не может. Его щеки касается что-то липкое, и он с трудом скашивает глаза, чтобы увидеть лужу крови, подползающую к нему от лежащего навзничь Джонатана. Уилл наблюдает траекторию его взгляда. И вдруг произносит собранно и очень внятно: - Я убил Джонатана. И успокаивается. А потом начинает говорить. Он говорит, не прекращая, все то время, что ему требуется на то, чтоб с невероятной осторожностью приподнять стул, придерживая голову друга, подложить под спинку собственную куртку, развязать негнущимися руками опухшие кисти Майка и его ноги. Уилл признается, что виноват он, только он, им с мамой сказали об обвинениях, предъявленных Джонатану, и они догадывались, что он рядом, потому что он оставлял им деньги, большие деньги – под подушками, как-то проникая в дом. Они ничего не сказали полиции, но дежурили дома, по очереди, мать брала выходные, а он, Уилл, пропускал школу, но им так и не удалось его найти. Они оставляли письма. Они обещали найти адвоката. Они не верили, в то, что происходит, не могли. И улики против Джонатана были не самыми убедительными, сама полиция в них сомневалась. И шериф не разглашал тоже, потому что нет ведь прямых доказательств, а они скрывали от него про деньги. После того, что Уилл узнал в больнице, он собирался сказать, правда, сразу после похорон. Но там они все были в безопасности, среди людей. А потом Уилл увидел, что Макс ушла, он побежал её искать, но никого не нашел, хотя видел, как уезжал фургон. Тогда он бросился к маминой машине. Но надолго потерял их, потому что не умеет толком водить. И это случилось, и он так виноват, так ужасно виноват, боже. Его прервали только появление полиции и скорой. Они даже не спрашивали, что произошло. Ведь камеры продолжали работать.