Джон Тяк

— Ох. Эмили Ватсон посмотрела на свою трехгодовалую дочь, когда та просунула пальчики в глазницы и рот рыбьей головы. Остальная часть крутилась и билась телом о мокрый белый песок, смешанный с грязью и травой. Я кинул тело обратно в ведро с пойманной рыбой и уставился на речку. Природа воняла, была противной, комариной и я не понимал любовь семьи Ватсонов — и всех остальных — к речной рыбалке. Северное рыболовство совсем другое дело — вокруг холодная вода, вас двое-трое в лодке, пахнет солью и старым живым льдом — и ни одна инсектоидная сука на мили вокруг. Летом, однако, делать все равно нечего, а здесь я был вроде любимого племянника. — Джон ты уверен, что это твой ребенок? — Не знаю, разве это не я должен у тебя спрашивать? В себе я уверен, — Ватсон поправил удочку и откинулся в раскладном кресле. Тень деревьев едва прикрывала его загорелое лицо. — Ну, у нее твои глаза и я почти уверена, что Холмс не русый. Может, твой друг реинкарнировал в нашу малышку? — Не думаю, что он мертв. — Ну, — Эмили философски пожала плечами и отвернулась от дочки, — тогда почему он не бегает по Лондону… — на меня кинули будто случайный взгляд, — с арбалетом в руке в поисках трупов? Я поправил лямку чехла с моим личным спортивным арбалетом. Вокруг возилось трое детей со средним возрастом в четыре года, и оставлять сумку вне моего поля зрения напрашивалось на статью. Шерлок надоело играться с головой рыбы и она мелкими шажками направилась ко мне. Я не хотел вонять рыбьей трухой, поэтому стратегически покинул свое место и ушел к группе у мангала. Льюис, какой-то доктор из коллег Ватсона с женой стаскивали мясо в кастрюлю. Два бледных пиздюка — их дети — пытались не капать слюной слишком очевидно. — Прости, Джон, свинины не было, — Льюис кинул на меня извиняющий взгляд. — Сходи в отделение обгорелых, сразу отобьет желание есть поросят, — врач с пустым лицом копался в углях, вытаскивая завернутую в фольгу картошку, — впрочем, — тут его лицо посветлело, — может случиться и наоборот. Его жена отвесила мужчине крепкий подзатыльник. — Перестань быть криповым идиотом, Бенджамин, — ага, значит это Бенджамин. Женщина повернулась ко мне с наколотым на вилку умирающим помидором, — держи, этот уже остыл. Помидор был действительно едва теплым, но сочным и во рту брызнуло вкусом. Хотелось мяса. Где-то внутри появилось воспоминание о собственной матери. Они часто общались в этой реальности. Брат — Артём, из мелкого пятилетки вырос в мелкого семилетку. Я приезжал в Россию пару раз и гулял по старым-новым улицам, навещал старые-новые места и музейную коллекцию моего деда. Мы сходили на шашлыки. Было странно. Немного страшно. Я видел места, которые еще не были построены, людей, которых я узнаю в будущем. Я встретил тетю, которая — я знал — будет мертва. Однако в момент, когда Иван Валентинович Тяк умер, она была жива. И это знание, но не воспоминание, подтверждали в очередной раз, что я забыл гораздо больше, чем думал изначально. Потенциальная смерть тети не вызывала печали, лишь какая-то тягучая тоска — я не знал ее хорошо, или достаточно чтобы сопереживать ее убийству. Русая и безобидная, синий чулок, во мне с самого детства была к ней лишь симпатия и жалость. Елена. Я откусил от баранины крупный кусок, и начал пережевывать, наблюдая за моющей в речке руки Шерлок. Как и в младенчестве, она была эмоциональной, но отбитой по части эмпатии. Ей нравилось, что я делаю. Я кинул взгляд на Ватсона — ему тоже нравились мои чучела. — Сколько у нас? — я отвернулся к Льюису. — М… Где-то час, наверное? — он закинул в рот огурец, пожевал, и посыпал язык солью. — Осторожнее на дороге, — Бенджамин вытер нос рукой, но, опомнившись, тщательно протер свое лицо и руки влажными салфетками, — с приходом лета здесь как-будто каждый день по аварии. Мы с Льюисом мрачно переглянулись. Это был красный флаг.

***

Я вытянул лицо за пределы лобовухи сине-зеленого кабриолета навстречу сухому ветру и вдохнул поглубже. На водительском сиденьи Льюис, левой рукой прикуривая сигарету, беззаботно пялился на покрытую песком дорогу. Редкие пучки пожухлой травы на обочине вяло трепетали от создоваемого потока воздуха. Я откинулся обратно в кресло но тут же зашипел от прикосновения к пропеченному за секунды сидению. Рявкнула Ханна, и я потянул рукава летней футболки как можно ниже. Темный чехол грел колени. — Смотри, здесь горка, и надо разогнаться по-сильнее, чтобы на следущую заехать, — Льюис передал мне сигарету и я беззастенчиво затянулся. От разгона спина прижалась к горячей коже сидения, в груди создалось напряжение, а потом незаметная секунда падения. Мне было почти тринадцать, и Оливер правильно предсказал пару лет назад — я вытянулся. А может все мои занятия спортом наконец окупились и я из плотного кругловатого пацана стал щекастым твердым подростком. Твердым я был настолько, что рука чертила и резала на загляденье всем интернам в морге. Рейнад, правда, настойчиво толкал меня в хирургию или хотя бы педиатрию, но мне дохляки были ближе к сердцу. — Иначе застрянем, как она? — я стряхнул пепел за пределы машины, и с интересом поглядел на девушку у сносной серебристой легковушки. Льюис махнул ей в сторону возвышенности, куда мы после разгона заехали и затормозили. Вскоре раздалось тяжелое дыхание. Она была одна, в черной майке, свободных джинсах с цепьями до пупа и клетчатой рубашкой, накинутой на голову. У нее были ярко красные пухлые губы, относительно пошлая тату на шее, достаточно объемные формы и выдающаяся грудь. В городе я бы посчитал ее вид не особо приличным, может вульгарным, но на километры вокруг не было ни души. — У тебя механика? — Льюис кинул девушке оранжевую бутылку с какими-то спортивными минералами. — Ага, — она вытерла губы предплечьем, почти не размазывая помаду. На ладошках были синяки, — только взяла. — Без вариантов, звони эвакуаторам. — Только к ночи доедут. Мы с парнем переглянулись. Мы выехали из Портмадога час назад и еще час нам надо было тащиться до Пейниграсса. — Тебя до города прокатить? — девушка кивнула и отдала бутылку. Льюис запихнул ее в бардачок к инструментам, и сказал уже Ханне, — это наш друг, малышка. — Я Миллер, Кристин Миллер, — залезая на сидение за водительским, сказала девушка. Она прижалась к двери, стараясь не касаться собаки, но в целом, кажется, ее не боялась. — Мур, Льюис Мур, — друг положил руку на руль и вытянул шею, чтобы проверить дорогу. Я снял панаму и отдал ее девушке. Волосы у меня были посветлее, а вот кому-то с черной гривой после бдения под солнцем могло и поплохеть. — Тяк, Джон Тяк, — мы обменялись хитрыми улыбками через зеркала и дорога стала веселее. Я, честно говоря, давно не разговаривал с кем-то из рабочьего класса… ну, вернее с простыми людьми, которые зарабатывают деньги и тратят большую их часть. Кристин было столько же, сколько и Льюису, то есть двадцать пять, но за ней уже крепилась ипотека и пиздюк в половину моего возраста. Это было ужасно. Моя мать родила меня в двадцать три, и то по залету от такого же идиота. Еще у девушки был муж, конечно же на сезонных работах, парализованная бабка и брат без мозгов. Хотелось скорее добраться до Портмадога — меня отправил Майкрофт на какие-то тайные поболтушки с местными иллюминатами, ха-ха — нет, а у Мура были какие-то летние университетские активности. Интуиция подсказывала, что это был предлог собрать его любимчиков под одной крышей и посмотреть что из этого выйдет. Я положил голову на локоть, облокотившись на дверь и прикрыл глаза — смотреть на однообразные сухие пейзажи было уныло, несмотря на нового собеседника. Льюис что-то обеспокоенно спросил и нажатием кнопки обеспечил машину тканевой крышей. Я вспомнил стайку феньков, которых я делал для выставки в Костроме. В носу до сих пор стоял запах песка. Это кажется, что животное экзотическое, что надо договариваться с Израилем или Египтом, но тварюшка была милой, а значит заводить — а потом и усыплять — ее будут во сех странах. Как сов или сахарных мышей. Лисиц. Змей. Игуан. Я погрузился в воспоминания глубже, укачиваемый мягкой дорогой и — ох такой хорошей подвеской кабриолета. Я вспомнил как разбил яйцо и желток протек на пол. И я уставился на него с сомнением. За окном бились голуби, и желтый свет отсвечивал от пластиковой столешницы в глаза. Елена стояла рядом, о чем-то молчала, соскребая с кастрюлю пригоревший рис. На ее плечах висела красная скакалка с яркими синими ручками. — Ох, — я схватил Льюиса за руку, тот вздрогнул и машина от неожиданности вильнула. Кристин странным взглядом посмотрела на нас, сжимая цепочку в руках, но не удивилась. Ханна… что она ей блять скормила? Я вытащил из бардачка первую попавшуюся железку — отвертку — и когда Мур резко затрмозил и пригнулся к рулю, на удачу ткнул в сторону девушки. Она хлестнула цепью мне по рукам, отвертка вылетела, и я кинул в нее пластиковую бутылку. Льюис что-то сообразил и полез в рукопашную, но Кристин уже вылетела из машины, потеряв мою панаму. — Блять, что это было?! — Мур стряхнул руки. Девушка неслась прямо от дороги, куда мы не могли заехать из-за невысокого ограждения, камней и кустов. Она не оглядывалась. — Она хотела задушить тебя своей цепочкой, — я шмыгнул и начал собирать арбалет. Он сильно отличался от лука, я все еще привыкал к его механическому визгу и невнятному весу, но это был новый вызов и хоть какое-то новое развлечение в этом забытом богом мире. К ружью меня пока не пускали. Я облокотился на оконную раму и закрыл левый глаз. Это я убил Елену. Когда мне было двадцать четыре. Я задушил ее скакалкой на той же кухне. Я даже не помню, за что. Но я отволок ее труп в подвал, к морозильникам для животных трупов. Я писал сообщения с ее телефона — каким-то девчонкам из городской библиотеки. А потом по частям варил ее и отдавал бесхозным животным, пока наконец не смог спихнуть остатки в канализационный люк. Полиция не нашла ее, мама плакала на моем плече и сжимала вещи своей сестры. Музей перешел ей в наследство. А спустя годы он перешел ко мне. Я выстрелил. Тихий свист прорезал сухой воздух, и я протер усталые от солнца глаза. Под веками собрались голубые точки. Кристин упала, хлопнула дверь и Льюис побежал вслед за ней. Я закинул арбалет под сидение и аккуратно пошел за другом. Над сухой долиной раздавался плаксивый крик. — Куда стрела попала?! — В спину! — В спину куда?! — Где талия! Я примерно прикинул в голове уровень боли, и глазами начал искать что-нибудь на земле. — Ебанутые! Блять! Вы ебанутые! — Кристин отползала спиной вперед. Кровь не шла, но я знал, что это до первого резкого движения. Черт, какой-нибудь Холмс ведь не поймет по царапинам стрелы на кости или органах что это был я со своим новым супер-редким дорогим арбалетом? Скоро там лет прошло? Четыре года есть? Я шел медленно, помня о своей ноге, но все равно запнулся. Камень оказался подходящего размера. — Лью, только сам не подходи! Мур меня не послушался, с ноги попытался ударить девушку по животу, но получил цепью под колено. В лицо ему дул ветер с песком, и он щурился, пытаясь нормально прибить Кристин к земле. Она сопротивлялась, била своей цепочкой и отползала назад. Когда они оба умудрились сломать друг другу носы, я, наконец, дошел, и закончил ее камнем по голове. Девушка изогнулась в мою сторону и разом повалилась на землю, все еще пялясь на меня. Кровь медленно потекла у нее из ушей, камень срезал с затылка лишь небольшой кусочек скальпа, и теперь он, с копной черных волос, валялся рядом. — Твою мать, — Льюис закинул голову назад, но я секунду спустя разогнул его обратно. — Дай крови вытечь и приложи что-нибудь холодное… — мы одновременно чертыхнулись, — иди тогда проверь Ханну, я должен достать стрелу. — Хорошо, — он обреченно выдохнул, взмахнул руками и убрал волосы назад, — черт, хорошо. Я отвернулся от друга и еще раз, замахнувшись, ударил девушку камнем. На этот раз я пробил череп. Арбалетная стрела оказалась сломана пополам, и я потратил долгие пятнадцать минут безуспешно выковыривая наконечник с древком из плотного мясца. Кровь скользила по моим пальцам, под тридцатиградусной жарой и прямым солнцем я цеплялся, тянул и соскальзывал. Цеплялся, тянул и соскальзывал. А потом снова и снова, пока бледный как мел Льюис не вернулся с отверткой, ножницами, гаечным ключом и лопатой, которой мы вообще-то час назад червей копали. — Ханна? Он покачал головой. Я сглотнул и протер глаза, лишь после понимая, что теперь весь измазан в крови. Льюис передал мне инструменты и отошел метров на пять, чтобы начать копать. Земля была сухая и твердая, но выбора особенно не было. Кое-как я с помощью не предназначенных для того инструментов вытащил из девушки улику, указывающую конкретно на меня, устроив какой-то дикий разлив крови и почти изничтожив почку, в которой моя стрела и застряла. Песок под нами был почти полностью красным. Потом в ход пошли ножницы — отпечатки, уши, татуировки. Девушка, так-то, была на одной с ними волне, но не в том месте. Жалко. На самом деле жалко. Льюис позади меня тихо глотал сопли с кровью. Ханна… Её вообще звали Хильдерик, в честь какого-то короля. — Тащи ее в яму, я принесу тебе одежду и салфетки. Труп был тяжелый. День был ужасный. До Портмадога мы доехали к семи вечера.