Зверь

Когда Мелисса проходила финальное испытание в Спецсекторе, она и подумать не могла, что это событие возымеет куда большее влияние, нежели просто даст разрешение работать. В зале суда сегодня светило яркое солнце, подсвечивая белые подоконники, резьбу на стенах и внимательные лица присяжных. Топот пары ног вошедших эхом метался по залу. Никто из присутствующих не знал, что одна из тех ног была не человеческой, а сделанной из кости животного. Мальчик поднялся за кафедру. Для своих лет он выглядел чересчур уверенным в своих действиях. Костюм на нём хорошо отглажен, расшитое плотным кружевом платье на его матери сидело строго по фигуре, но несмотря на очевидный материальный достаток семьи, лица лишены бахвальства. — Здравствуйте, — скромно начал мальчик. — Два года назад я впервые почувствовал боль в правом колене. Оно ныло с каждым днём всё больше и больше, пока боль не стала настолько сильной, что я перестал ходить. Врачи столицы говорили, что единственным способ вылечить ногу было отрезать её совсем. В зале раскрылась тишина. Вероятно, все пытались представить себе, каково это — остаться без ноги, будучи здоровым ребёнком. — Мы обратились ко всем, — вступила мама, чувствуя тревогу отвечающего перед толпой присяжных сына. — Предлагали очень большие деньги за сохранение ноги, но во всех больницах Сины нам отвечали одно и то же — опухоль находится слишком близко к колену. Её нельзя было поверхностно срезать, она выросла бы снова, а операции запрещены культом. Нам предложили ампутировать её под местным обезболиванием. Последней надеждой осталось Созидание. — Врачи зашептались, видимо, узнавая в лице мальчика пациента. — Там доктора согласились с тем, что ногу не спасти, но дали гораздо больше информации. Не знаю, на сколько это правда… Они сказали, что если ногу не отрезать как можно скорее, болезнь распространится на весь организм. Матери, сидящие здесь, вы должны меня понять! Я бы отдала любые деньги за то, чтобы мой ребёнок не страдал, а нам сказали, что ногу могут отрезать совсем без боли и безопасно, и даже дали надежду на то, что, быть может, её не будут ампутировать… Словом, я подписала согласие. — Мама погладила сына по голове и замолкла, будто смиряясь. — Мы пошли на этот риск и не пожалели. Прежде чем вы увидите результат операции, вспомните, что мой сын теперь ходит, бегает и играет с друзьями почти так же, как до болезни. Мальчик вышел из-за кафедры и стал подворачивать штанину, нервно сглатывая слюну. Люди повытягивали шеи, стремясь увидеть, что же стало с ногой. Оставались на месте и не суетились только врачи и Легион. Лисса застыла вся — даже глазами не двигала, и не оттаяла вплоть до того момента, пока не начали стихать восклицания и всеобщие вздохи. — Врачи сказали, что применили методологию, которую никогда не применяли раньше. Мой сын — первый человек в истории, подвергшийся такому лечению, и несмотря на это, всё прошло как нельзя хорошо… Что это, если не благословение богов? Если таким способом можно спасать других людей и в особенности детей, то почему бы не дать миру такую возможность? Я не считаю, что тело моего ребёнка теперь осквернено. Он жив, и на это была воля Богинь. — Да они же его искалечили… — Такое мог придумать только психически нестабильный человек. — Тишина в зале. — воскликнул судья. Ожидаемо. Лисса удивилась тому, что мама адекватно восприняла лечение и даже попыталась убедить в этой адекватности присяжных, но людей под впечатлением вряд ли заботят бытовые аспекты жизни мальчика. То, что он не потерял ни одного своего навыка, хотя рисковал потерять жизнь, мало кого трогает. — Ваша честь, — обратился адепт культа стен. — Ложные факты. Есть ли доказательства того, что с подобной опухолью люди не выживают? Эрвин Смит поднялся и, получив кивок судьи, ответил священнослужителю: — Отчёты городских больниц различных регионов у нас на руках, — Он передал конверт Ханджи, которая подала его на стол судьи. — Можете ознакомиться лично. Резюмирую для остальных участников процесса: при данном заболевании смертность в течение двух лет после начала заболевания близится к восьмидесяти процентам, дольше пяти лет не выживал никто. Судья протёр очки и зашелестел документами, пока в зале разгорался новый конфликт. — Связь опухоли со смертью доказана? — Это неправильно… дети не должны так страдать. — Кто знает, может, он выжил бы и сам? — Я всё равно не понимаю, как можно было вообще додуматься до такого… Стараясь не вслушиваться в отдельно пролетавшие фразы, Мелисса повернулась к Леви и наклонилась к нему. — Всё ещё думаешь, что это была хорошая идея? — спросила она, а у самой будто земля из-под ног уходила. Она больше не могла отрицать — ей страшно до ужаса. — Эрвин не одобрил бы план, если бы не был в нём уверен. Не паникуй раньше времени. Два стука молоточком подряд утихомирили толпу. Лисса бросила быстрый взгляд на мальчика — слёзы стояли в его больших глазах, но спину держал ровно. Хорошо воспитан. — В зале есть оперировавший хирург? — обратился судья. — Это была я, ваша честь. — Без особого энтузиазма, Мелисса поднялась с места. Руки у неё в замке за спиной, и только Леви видел, как переливались красно-белым кончики пальцев, когда она сжимала и разжимала их. — Почему вы решили проблему таким способом, хотя могли ампутировать нездоровую ногу? За ампутацию вас сейчас никто не осудил бы, и вы, вероятно, были осведомлены об этом на тот момент. Ну вот, снова она перед выбором: наврать с три короба про благие цели или сказать обо всей правде, которая была не столь красивой и цветущей. Лисса набрала побольше воздуха в грудь, прочистила горло и спокойно ответила: — Это было моё испытание. Отбор в Спецсектор, если угодно. Я должна была показать что-то, за что меня запомнят, доказать, что я способна на всё то же, что коллеги рангом выше, и даже больше. Отличившись, я могла рассчитывать на большее доверие господина Сета, а это сыграло роль в дальнейшем перевороте, так что спасти ногу — косвенная цель. Но благодаря этакой конкуренции и желанию или, скорее, необходимости выделиться, я стою сейчас здесь, а Созидание разрушено. — Ваша честь, разрешите дополнить, — возник Корней. — Операция действительно оказалась революционной. С её помощью стали лечить всех подходивших по показаниям обратившихся в Созидание людей. Их было не много, конечно, но это только те, кто обратился за помощью. Представьте, сколько ещё людей сидят дома и терпят, потому что считают своё положение безвыходным! Ротационная пластика по Картер могла и может спасти кучу людей, если её применение разрешат на практике. — Достаточно, — осадил судья. — Командор Смит, у вас есть комментарии? — Разумеется, — он поднялся, а Лисса, почувствовав, что больше не нужна, села на место. — Опухоль коленного сустава — только один пример из десятков других. Существует гораздо больше болезней, которые поддаются хирургическому лечению, но не лечатся так из-за акта о неприкосновенности тела. По нашим данным, с разрешением на оперативное лечение человечество могло бы значительно поднять процент излеченных и, что немало важно, процент выживших после серьёзных заболеваний людей. В Созидании успешно лечили болезни, которым даже названия не дано в нашем обществе. Организация принесла немало убытков государству, но сейчас мы можем их минимизировать, забрав из отрицательного опыта всё самое положительное. Единственное, за что можно поблагодарить Созидание — за невероятную тягу к развитию, и мы все должны научиться тому же: смотреть вперёд, быть амбициозными и целеустремлёнными. Это всё будет перечёркнуто, если мы откажемся принять плоды их трудов. Ваша честь, в ваших руках ни много ни мало — прогресс и благополучие человечества. Лисса посмотрела на командора снизу вверх. Она надеялась на его ум не впервые, но в этот раз по-другому, по-особенному. При одном взгляде на него становилось понятно, почему этот человек был способен вести за собой солдат — сейчас после его речи и Мелисса чувствовала себя воодушевленной на великие поступки. Дело осталось за малым — вселить то же ощущение присяжным и судье. Вероятно, для этого стоило соврать о целях той роковой операции. Правды никто бы не узнал. Лисса понуро сжала губы в полоску. — Пастор Доминик, разрешаю вам вступить. Пастор медленно поднялся, но не от тяжести своих преклонных лет, а будто слишком невозмутимо для того, на кого возложена гигантская ответственность. Его рыхлые руки, одна из которых была четырёхпалой, опёрлись о стол. От золотых элементов на грудной нанизи слепило, когда случайные солнечные лучи пробегали по украшению. Нужно признать, что несмотря на немолодой возраст, мужчина не растерял стать и осанку. Он согнул локти и сложил руки в замок, заговорив хрипло и добро: — Ваша честь и господа присяжные, мне делается приятно от мысли, что мы с вами преследуем общую цель — развивать наше общество и улучшать жизнь и быт Города трёх стен. В этом смысле мы не можем рассуждать о земном развитии и о развитии духа по отдельности, потому как наши души связаны со всем материальным и нематериальным. Душа есть тело, вопреки распространённому мнению, в котором тело считают оболочкой. Она дана свыше нашими хранительницами — Богинями Марией, Розой, Синой, точно так же, как даны нам свыше стены. Ведь что тело, что стены — это защита и проявление заботы наших создательниц. Тело защищает нас от внешнего мира точно так же, как стены защищают наши души от титанов, и здесь я попрошу вас вспомнить обо всех ужасах, что принесло разрушение Марии. Подобно тому, как надломленная стена Мария впустила гигантов в наши родные края, оперативное вмешательство приводит к населению тела всем, от чего оно нас защищает. Это расточительство, и я объясню, почему. Каждый из сидящих в зале является уникальным объектом любви его родителей, наделённым божественным совершенством. Вдумайтесь: сколько обстоятельств должно было сложиться, чтобы вы появились на свет? Каковы были шансы на то, что именно ваш дух материализуется в этом мире? Пусть эти вопросы напомнят вам о важной истине: каждый человек ценен, уникален. Равно как-то, что каждый имеет абсолютное право дышать и радоваться жизни, каждый должен иметь право быть упокоенным и после смерти. Я должен извиниться за следующую свою фразу: попробуйте представить, что после смерти над вашим телом проводят опыты или вскрывают. Вне сомнений, многие из вас, кому не чуждо самоощущение, почувствовали неправильность этих мыслей. Тогда отчего мы считаем, что будь подобные вещи нормой и даже правилом, мы окажемся на правильном пути? Тело, душа — неприкосновенны. Осквернённое после смерти тело не упокоится. Конечно, если в ходе сегодняшнего процесса будет принято решение о разрешении вскрытий и операций, то церкви придётся принять это, и я буду рад знать, что сделал всё возможное, чтобы служить во благо человечеству. Богини учат нас смирению, люди всю свою жизнь ведомы ими, поэтому, возможно, происходящее сейчас — очередной урок. В этом уроке я вижу один главный вопрос, что встаёт перед всеми нами, и этот вопрос — ценой чего мы хотим купить прогресс? Я предлагаю всем поразмыслить над ним. Если вы действительно приложите усилия, нет сомнений, вы придёте к тем же выводам, что и я. Вздох Лиссы показался ей неприлично громким. Она понимала, почему почти все жители Сины были верующими — сама бы подалась в религию, не будь у неё рационального мышления как побочного эффекта работы в медицине. «Там каждый второй в бабайку бы поверил, если бы им о ней говорили таким же голосом,» — сказал бы Леви. Лисса закрыла глаза, медленно смиряясь с положением дел. Бледные лучи солнца на потолке становились не просто лучами — чем-то особенным, близким, потому как, возможно, одним из последних в её жизни проявлением светила. Приевшаяся форма солдат с бело-синими крыльями, знакомыми, привычными, неинтересными, вдруг обрели цвет. Воздух из пресного, обычного, теперь на вкус желанный и любимый настолько, что, Богини, дайте надышаться вдоволь. Лисса протиснула ладонь между сидением и спинкой слишком твёрдого стула, призывно взмахнув ей так, чтобы он заметил. Пальцы крепко сплелись. Леви почувствовал мелкую дрожь в ледяной ладони, с каждой секундой медленно забирая её и успокаивая. — Суд удаляется для принятия решения. Они синхронно встали с мест, расцепив ладони, и двинулись в сторону балкона, не сговариваясь и не обмениваясь взглядами. Окружающий мир померк, побледнел, не оставив ни грамма той яркости, какой он был наполнен всего несколько минут назад. Это дезориентировало и утомляло, но по всей видимости, только так психика могла защититься от травмирующей реальности. Звуки казались приглушенными ровно до тех пор, пока она не добралась до дверей на выход, где столкнулась с пастором: — Проходите, — в ответ на вопросительный взгляд, мягко уступил он. Кратковременное удивление на её лице не скрылось от морщинистых, мудрых глаз. Шмыгнув за порог и не успев раствориться в толпе, она услышала обращение, заставившее резко развернуться: — Я не считаю вас чудовищем, Мелисса. Никого из вас не считаю таковыми. Вы заблудились в жизни. Вас, подобно кораблю в шторм, повело не в ту сторону, и этот шторм не прекращается несколько лет. Я не могу винить вас за то, что вы не смогли ему противостоять — это мало кому под силу, нужно быть очень стойким духом. Рано или поздно, ненастье завершится, и вы станете свободной и спокойной. Какой и хотите быть. Лисса стояла, одеревенев от его слов. Каждое предложение вызывало множество вопросов: почему он не считает ее чудовищем? почему он не винит её в содеянном, хотя её вина очевидна? он косвенно указал на её слабость? откуда он знал, какой она хотела бы быть? Эмоции смешались: и восторг перед такой проницательностью, и злость за практически оскорбление, и удивление. Пока Лисса разбирала в голове его слова по кусочкам, он бросил последнюю фразу, поставив точку: — Помните, что смерть тоже дарит свободу и спокойствие. Обомлев окончательно, Лисса не смогла вымолвить хотя бы слово, и после короткого замешательства, развернулась и зашагала быстрее, чем прежде. Выбравшись на балкон, она заставила себя сделать пять глубоких вдохов. В голове — абсолютное непонимание происходящего. Благо, пяти вдохов хватило, чтобы Леви смог нагнать её. — Что этот старый пердун тебе сказал? Лисса грустно хмыкнула. — Тебе коротко или подробно? — Коротко. Она сложила локти на холодный камень ограждения и устремила взгляд вниз, где галдела россыпь людей. — Пожелал смерти. — Вот он, блять, святоша, — подытожил Леви, — В тихом омуте. Лисса хотела бы сказать, что «в тихом омуте» — это как раз-таки про неё, ведь она сделала то, что сделала, и глупо отрицать вину, но… Ей надоело. И вообще-то, Леви всё верно подметил. — И не говори! Зато как сладко распинался в зале, что каждый имеет право жить и радоваться жизни… Хорошо постелил. Леви вскинул брови с удивлением и одобрением. Не ожидал услышать от Лиссы что-то иное, кроме слов скорби. — Умница. Не давай пердуну себя смутить, это выглядело бы жалко. Он тоже сложил руки на ограждении, легонько, словно ободряюще, коснувшись её локтя своим. Взгляды встретились. Лисса не могла и не хотела сдержать улыбку. Они вернулись в зал, готовясь услышать вердикт. Разговоры смолкли, стоило суду явиться в зал. Та минута, за которую он дошёл до кафедры, показалась Мелиссе бесконечной. Любопытство взяло верх, и она глянула на Корнея, сидевшего сзади, украдкой посмотрела на лицо пастора, на макушку Эрвина, заглянула в участливые глаза кого-то из присяжных, и поняла, что она не единственная, кто ощущал себя натянутой струной. Все замерли в испуге. Не шевельнулся никто. — На основании фактов, приведённых обеими сторонами, суд выносит решение: врачи Спецсектора произведут три испытательных операции на добровольцах, выбранных коллегией юристов. В случае полного выздоровления всех из них, закон Людской Хартии номер двадцать три «О неприкосновенности человеческого тела» будет пересмотрен. В случае же смерти или ухудшения физического состояния больного как минимум одного, обвиняемые будут подвержены казни через повешение. Зал взорвался переговорами. Одна Лисса не смогла оттаять и сидела молча, переваривая услышанное. Ни моргнуть, ни сделать вдоха. Их не повесят. Не перережут горло гильотиной. Не четвертуют даже… Пока что. — Эй, ты как? — услышала она уверенный голос Леви сбоку. Наконец, вдох. У них есть шанс изменить судьбу целого человечества. Это просто… — Ебануться. Она повернулась к Леви, не подозревая, что сказала это вслух, но по его короткой усмешке всё стало понятно и без слов. Секунда — и между ними не остаётся пространства. Объятия крепкие, болезненные, победные, на грани отчаяния. От них и от запаха хвойного мыла стало до того тепло и уютно, что она почти забыла дышать. Глаза нещадно защипало, стиснутые зубы какое-то время держали выдох, но вскоре он вырвался наружу с голосом и дрожью. Протоптав себе дорогу через пламенные щёки, по гладкой кожаной военной куртке скатилась слеза.

***

— Нет, если подумать, условия — пиздец! — сокрушался Корней. Стук бокала хмельного о столешницу поставил восклицательный знак в конце фразы. — Трое… И если хотя бы один?! — Это и правда страшно, — заключила Лисса. — Но нам хотя бы дадут шанс проявить себя. Я бы не хотела оказаться на эшафоте, даже не попытавшись. — И я, — согласился, касаясь крупным пальцем холодной капельки на стекле бокала, — Но мало ли послеоперационных осложнений бывает? Мало ли болезней, которые хирургия не вылечит? — Значит, в наших интересах сделать так, чтобы осложнений не было. — Ага, да, хорошо, предположим. А если они, блять, попросят прооперировать тромбоз мезентериальных сосудов? — Значит, я буду искать этот тромб, пока не посинею сама, — Лисса осушила свой бокал до дна. — Перерою каждый сантиметр кишок, но найду. — Ты не выкуриваешь, Мелисса, — Корней наклонился через стол и заглянул прямо в глаза, доставая из недр души что-то, что она чувствовать не хотела, — Ты не всё контролируешь в этом мире. Есть вещи, которые не изменить, даже если очень захотеть. Не верю, что ты их совсем не боишься. — Боюсь. Ещё как боюсь. Только я этот страх принимаю, и подавлять не собираюсь. Из-за него я чувствую ответственность, возможно даже больше перед пациентом, чем перед всеми нами и нашей судьбой. Корней склонил голову на другой бок, будто хотел посмотреть на Лиссу под другим углом. По его прищуру она не могла определить, о чем он думал. — Скажи правду, — вкрадчиво начал он, — Ты всё это время в Спецсекторе… видела не мясо, а людей? Мелисса сглотнула, отвела взгляд в сторону. — Давай ещё по пиву. Потом был ещё бокал, и ещё два, пока лёгкости в голове не стало больше, чем тревоги. Шаги до штаба стали совсем путанными, но Корней ловко вёл её сквозь прохожих, попутно стараясь и самому не вмазаться в ближайший столб. Они выпили не так много, но видимо организм, слегка забывший вкус алкоголя, не справлялся и с теми малыми объёмами. — Ты знаешь, а ведь… Я недавно понял, как же я… скучаю по Спецсектору на самом деле. — Да… Понимаю тебя. Мы скучаем не по Спецсектору, а скорее по привычному укладу жизни. Особенно ты. Ты ведь ничего другого кроме подземелий не видел в своей жизни… вообще никогда? — Да. Я не знаю поверхности, мне пиздец как на ней неудобно находиться. Я пытаюсь переключиться на новый лад, но это тяжело. Говорю себе, что на поверхности лучше, что я там, внизу, был блохой, не знал другого мира, более чистого, но на самом деле, мне как будто не нужно ни небо, ни это безграничное пространство. В клетке было удобно. — Жаль, что ты вырос с этим настроем, но я отчасти завидую тебе… — Завидуешь? — Да. Ты не видел мира, и сейчас можешь осознанно его изучить, для тебя многое будет удивительно. То, что для меня было обыденностью, для тебя будет открытием. — Ну… У меня бывали выходные на поверхности, знаешь ли. — Я знаю, сколько из них ты намеренно пропустил, потому что не хотел подниматься из подземелий. Он неопределенно промычал и скосил полупьяный взгляд в траву. И правда, знает. Не знала, однако, как совладать с тем отрезком времени, что ей остался до утра. Сидя в кресле, она смотрела в одну точку, пока мир вокруг этой точки раскачивался, как на палубе корабля. Ей хотелось убить эти часы, уничтожить, оказаться сразу на операции, и непонятно, по какой причине — потому ли, что хотела поскорее отделаться от осточертевшего события, откреститься от него? Или потому, что соскучилась по работе руками? Взгляд на секундную стрелку настенных часов, искривлённую градусом в её крови. Как же медленно, Богини… Вот бы можно было прокрутить этот механизм, и чтобы время резвым ручьём побежало, ведомое торопливыми пальцами. — О чём думаешь? — не отрываясь от документов, спросил Леви. — Ну… О том, как мне хочется, чтобы ночь быстрее прошла. — Рвёшься оперировать? — Просто хочу, чтобы всё закончилось. — Скоро. Лисса продолжила гипнотизировать стрелки часов, и ей даже на мгновение кажется, будто те слушаются, но здравый смысл не давал увязнуть в этой иллюзии. Сколько ещё таких иллюзий построило её сознание? — Леви, — обратилась она бесцветно. — Думаешь, мы заживём спокойно, когда всё уляжется? Он стукнул механическим пером о стол, остановившись. Поднял глаза, встретившись с подсвеченным лампами профилем. — Я не знаю, — честно ответил он. — Уверен только в одном: хуёвее уже не будет. Лисса понимающе кивнула, но ей не хватило этого ответа. Леви будто почувствовал напряжение в повисшей тишине и сложил бумаги, вставая из-за стола. — Выше нос, — Он взял её за руку и потянул на себя, вынудив подняться. — Я же говорю, всё самое херовое позади. — Откуда тебе знать… — Я знаю. — Мужские руки сдавили её расслабленные запястья. — Вы все справитесь. Вы делали это сотни раз в Спецсекторе, с чего бы вы не справились здесь? Можешь не верить в себя. Верь в мою веру в тебя. Лисса наконец улыбнулась. Поддержка расслабила её, но совсем немного — ровно на столько, чтобы обвить руками его шею и неторопливо прижать своё тело к его. — Не думаю, что мы не справимся, — сказала она за его ухом, — Меня пугает, что ничего не будет, как раньше. — Это, вообще-то, приятная новость. Вздох. Лисса прикрыла глаза, попытавшись не впустить внутренний голос в черепную коробку, но не смогла, и настойчивое эхо бессознательного молнией разразилось внутри. «Он не понимает». Следующие их объятия случились перед тем, как Лиссе суждено было зайти в операционную, полную людей. Она взглянула в прикрытые глаза своего мужчины. В голове сам по себе возник голос: «Можешь не верить в себя. Верь в мою веру в тебя». Люди в костюмах указывали, куда ей идти и что делать. Намывая руки до красной кожи, она пыталась угадать, что за пациент ей достанется, продумывала тактику заранее. «Если это будет осложнённая грыжа, возможно, придется выводить кишечник на переднюю брюшную стенку… Как к этому отнесутся? Скажут, искалечила человека. Так… А если там травма почки? Почки нежные, их не зашьёшь… Закровоточит — только вырезать…» Пытаясь довести свои руки до максимальной стерильности, она растирала каждый межпальцевый промежуток губкой, забиралась под ногти, намывала костяшки и даже представить не могла, что её слова в миновавший вечер окажутся пророческими. Операционная полнилась ассистентами и людьми, приставленными коллегией, чтобы контролировать процесс. Пациентка лежала на холодном столе, укрытая белым покрывалом, полностью в сознании и полностью поглощённая страхом. Лисса не стала ждать разрешения начать. — Рассказывайте, — велела продрогшей девушке. — Что случилось. — Вчера ночью, — прервалась, чтобы сглотнуть слюну, — Заболел живот, сильно, чуть на потолок не полезла… Заметалась вся. Болел всю ночь, но сейчас получше стало. Может, не надо меня… — Заболел как, где? Рвота была? С сердцем проблемы есть? — Сильно, говорю же! Весь живот, скрутило, стошнило один раз. Проблем с сердцем не было. — Сейчас как болит? — Меньше, почти не болит. Всё. Это конец. Она раскрыла простынь, напугав пациентку, но времени на любезности не было. Стала щупать живот, на что услышала стон боли. Живот под её пальцами мягкий, похожий на тесто, мышцы не напрягались. Каждый найденный признак всё убедительнее и убедительнее кричал доктору Картер в лоб, что дело очень плохо. — В наркоз. — Это правда нужно? — в отчаянии спросила пациентка, пока над ней уже работали ассистенты. — Всё плохо? Я умру? Правильные вопросы задаёт. Чувствует, что не ровен час и живот сгниёт. — Не умрёшь, — заверила доктор Картер, но на деле только Богини знали наверняка, а сама Мелисса могла лишь надеяться, что пациентка проснётся. Дыхание девушки стало глубоким и тихим уже после нескольких вдохов через трубку, что держал ассистент. Йод стекал с боков талии ржавыми каплями на всё ещё холодный операционный стол. Доктора Картер облачили в перчатки, и с этого момента она выметает из головы всякие страхи. Рассечь кожу. Затем подкожную жировую клетчатку. Затем апоневроз, мышцы, и наконец, войти в живот. Алгоритм действий привычный и понятный, он всегда открывал дорогу к одному и тому же — розовому, бурлящему, живому, но не в этот раз. Сегодня перед Картер — вздутая, синюшная петля кишки. Как зареклась вчера, что будет искать тромб, пока сама не посинеет, так и накликала беду. «По лбу бы себя стукнуть,— возмутился внутренний прагматичный доктор, — Да только поздно уже. Надо работать, счёт на минуты». Взгляд на циферблат исполнен надежды. Стрелки побежали.

***

— Итак, как всё прошло? Когда Эрвин подошёл к ней в грязной зоне этажа с операционными, он был невозмутим, особенно на фоне резко нервной Мелиссы. Кажется, он верил в неё больше, чем она сама в себя. Какая жалость. Ей придётся сказать всё как есть, и правда абсолютно не понравится ни ему, ни Ханджи, которая только что подбежала к ним с горящими сквозь очки глазами. Прикрытые потемневшие веки Мелиссы выдавали всё то, что скрывала плотная маска на лице, — ощущение поражения. — Командор, майор, — обратилась она, выдыхая, — С патологией, которая развилась у пациентки, обычно не выживают. Мне пришлось вывести конец толстой кишки на переднюю брюшную стенку. — Это значит… — Это значит, срать как нормальные люди она больше не сможет. Она в принципе не сможет контролировать дефекацию. Ей нужно будет постоянно носить пакет, постоянно искать способы его опорожнить. Жить как раньше она уже не сможет. — Но она по крайней мере будет жить, верно? — с толикой надежды майор Ханджи вцепилась в рабочую робу доктора Картер. — Это ещё предстоит узнать. В целом, для неё сейчас ничего не предвещает беды. А для нас… К сожалению, я сделала очередного урода, и лично мне теперь вообще не ясно, что со мной будет. Леви подошёл как раз вовремя, чтобы услышать последнее предложение и вкрадчиво спросить: — Ты сделала что? — Поговорим об этом потом, — осадила Картер, — Я объяс… Её перебил подоспевший доктор Аммон Кинден. — А нельзя было без уродов сегодня обойтись? Я вообще-то не хочу на эшафот. — Наверное, нельзя было, раз я это сделала, а? — Лисса повернулась к нему и посмотрела снизу вверх прямо в недовольное лицо. — У меня был мезентериальный тромбоз, а у тебя что было, что ты такой спокойный? Аппендицит? — Пожалуй, оставим ссору, — вмешался Смит. — Не нам судить результаты, и не то чтобы мы сейчас можем что-то поменять. Нужно выдохнуть и ждать. Внутренний доктор Лиссы строго кивнул — по её собственным критериям, задание она прошла, но так ли это окажется для суда? И почему ей не досталось что-то проще, более часто встречающееся? Она, вероятно, справилась бы с любой патологией, не калеча человека, возможно не в одну операцию, но в два этапа точно… Самый благоприятный исход, на какой она рассчитывала теперь — это то, что хотя бы остальных врачей, кто справился, помилуют и позволят в будущем оперировать. Спустя три дня бесконечного ожидания, двери в зал суда открылись для неё не впервые, но словно бы в последний раз в самом уничтожающем смысле этого слова. Занимая своё место, Лисса больше не могла различить, где её реальные эмоции. С одной стороны, она безумно боялась; боялась услышать приговор, что пронесётся над кожей её шеи, предвещая скорое появление на ней пенькового галстука; боялась не оправдать старания капрала и всего Разведкорпуса, ведь если всех врачей убьют, то зачем солдаты их вызволяли? И в то же время с другой стороны, она уже приняла самый негативный исход. Представила его во всех чернильных красках, попрощалась и с коллегами, и с капралом, и думала только о том, как подвела его, когда собственными руками отрезала некротизированную часть кишки пациентки. В тот момент скальпель рассоединил не только слои слизистой и мышц, но и нить между Лиссой и Леви, которая в их реалиях, где друг друга можно потерять в любой момент, стала непозволительно тонкой. Принятие дарует спокойствие, обезболивает ту часть сознания, что всё это время терзалась. И обезболивает настолько, что лишает чувствительности вовсе — когда Леви переплёл свои пальцы с её, безвольно лежащими на бедре, она не ощутила ничего. Ни физически, ни морально. Присутствующие встали с мест в знак приветствия. Лисса смотрела перед собой, сквозь спины людей. Больше не волновали ни исходы событий, ни мнения, ни чувства, ничего. Она оставила волнения морю, но сейчас в этом не было ничего обнадёживающего. Что подумала бы о ней Тереза? Если бы узнала, что Лисса когда-то примерила её личность на себя, что искалечила столько жизней? А мама? Могла ли она представить, кем станет её послушная дочь? Горечь скапливалась в горле и парализовывала. Если загробный мир существует, Лисса готова встретиться со всеми людьми, чьи души загубила. — Суд готов огласить решение по делу о принятии хирургической методологии. По предварительным данным, все пациенты выжили, их состояние оценивается как лёгкое и среднетяжелое. — Лисса почувствовала на себе взгляд сидящего недалеко Корнея, но не повернулась к нему. Слишком тяжело. Пространство и время сузились до одного момента, до одной точки, в которой стоял судья. Все застыли, перестали дышать на секунду, чтобы шум дыхания не мешал услышать решение. Лиссе казалось, что даже стук её сердца стих, обратившись во внимание. — По решению суда, закон о неприкосновенности тела исключается из Людской Хартии. Волна самых разных вздохов прокатилась по залу: от огорчённых до счастливых. Мелисса осталась тихой и продолжила слушать судью. Разговоры между тем набирали громкость, пока их не перебили три удара молоточка. — Тишина в зале. Регламент на использование хирургического метода лечения следующий: в течение следующих шести месяцев главы всех больниц Розы и Сины ведут учёт смертности пациентов в обычном режиме, добавляя в статистику критерий смертности от послеоперационных осложнений. По прошествии шести месяцев в случае положительной динамики здоровья населения, хирургический метод лечения будет официально утверждён наравне с другими видами лечения и будет признан эффективным. В случае отрицательной динамики, хирургия будет вновь запрещена на уровне Людской Хартии. Сторона обвинения, есть ли у вас вопросы? — Отсутствуют, ваша честь. — смиренно ответил пастор. — Сторона защиты? — Вопрос есть, ваша честь, — командор встал, высокий и непоколебимый. — Если запрет на хирургию вернётся, что ждёт врачей Спецсектора? — Врачи Спецсектора не понесут ответственность за проведённые операции до возобновления запрета, если ему суждено быть. Мы принимаем во внимание все обстоятельства и условия, в которых работали врачи. Ответственность за злодеяния понесёт ныне покойный господин Сет. — Вопросов больше нет, ваша честь. — Заседание объявляю оконченным. Лисса видела вдалеке от своего места коллег: те ликовали в голос, хлопали друг друга по плечу, смеялись счастливо, обнимали друг друга, хлопая по спине, и жали руки. Всплеск эмоций в том углу зала зашкаливал, но Мелисса не чувствовала ни грамма того торжества, пока не осознала, что её уже какое-то время стискивал в крепких объятиях Леви. — Конец, Лисса, — невозмутимо обозначил он. — Победа. — Победа, — эхом повторила она и наконец положила руки на плечи Леви, зарываясь носом в его шею. — Какой ценой… — Это уже не имеет значения. Так ли это? Лиссу оглушило потоком людских речей настолько, что собственный внутренний голос был неразличим. Суд поставил столь желанную точку, и даже освободил от ответственности всех врачей — хороших, плохих, с чистыми помыслами и с грязными мотивами, дал всем второй шанс стать законопослушным человеком. Лисса должна радоваться, должна плакать от счастья со всеми, должна пойти туда, к остальным, искупаться во всеобщей радости, но… была ли она рада? И, быть может, внутренний голос не был заглушён внешними звуками, а на самом деле ничего и не говорил?.. Она порылась глубоко в недрах души. Заглянула внутрь себя, перетрясла там всё верх дном, лишь бы найти хоть что-то, намёк на любую эмоцию, и наконец, среди грязи и пыли обнаружила крупицу чего-то. — Я люблю тебя, — пробормотала она куда-то в шею, не зная, добрался ли её тихий голос сквозь посторонние шумы до Леви, но он убил все её сомнения, когда ответил над ухом: — И я тебя. Слабая улыбка тронула её губы, и она нашла в себе силы сжать его тело в объятиях крепче. Леви почувствовал трепет, с которым она это сделала, и повёл по тёплой спине ладонью, успокаивая. Как же так… Даже не верилось. В кои-то веки, у него получилось противостоять трудностям вместе с кем-то рядом, благодаря, а не вопреки. Он был безумно рад, что этим кем-то оказалась именно Мелисса. — Картер! Э-э-эй, Картер, чёрт тебя дери! Этот бас она ни с чьим не спутает. Лисса мягко отстранилась. На вопрос в её глазах Леви ответил уверенным кивком. — Картер, сволочь ты этакая! Чего стоишь обжимаешься? Давай бегом! — зазывал Корней, крупными махами рукой побуждая присоединиться к ним. Лисса пробралась сквозь спешащих на выход присяжных, дошла до коллег, и они приняли её в свой круг, довольно толкаясь и пихаясь. Сердце начало оттаивать.

***

Запах запечённой свинины и красного вина чувствовался ещё за несколько шагов до входа в столовую. Сильный ветер сгибал ветви деревьев, заставляя их стучать по стеклу окон. Луна сверкала сквозь кружево листвы, вынуждая Лиссу приостановиться, чтобы рассмотреть калейдоскоп зелёного и жёлтого. Раньше природа легко могла заворожить её, гипнотизировала своей красотой, трогала что-то внутри, восхищала. Теперь же от эмоций остались еле тёплые крупицы, будто кто-то прикрутил яркость света керосиновой лампы, и часть предметов в комнате уже невозможно разглядеть. Однако зайдя в столовую и увидев, как кипела здесь жизнь, Лисса могла почти без усилий почувствовать радость в воздухе. Солдаты сидели вместе с докторами, поднимали холодные бокалы с золотистым пивом. Стекло стукалось о стекло же в воздухе, брызги пены небрежно летели на дощатый стол, звучал смех и ругань за разведённую грязь. — …И вот он ей кричит: «Я тру-у-ус, не надо-о-о!» А она ему знаешь что говорит? — Ну и что? — Она говорит: «Это хорошо, все трусы хотят жить». И ка-а-ак двинет, ка-а-ак вправит это плечо! Он даже сообразить не успел, представляешь? Вот у тебя вывих был когда-нибудь, мелкий? — Нет, да и какой я тебе мелкий, э? — Мне пятьдесят лет, мальчик, — доктор рассмеялся раскатисто. — Вы все для меня мелкие. Но ты не подумай… Уважаю я вас поболее, чем некоторых из вон тех вот животных… Гля, как нахрюкался… Сколько можно говорить, не умеешь пить не берись! Лисса проследила за взглядом и увидела, про кого шла речь. Аммон напился и с серьёзным лицом что-то доказывал Корнею, пока тот не махнул на него рукой и не заметил Лиссу. — Ну пиздуй сюда уже, Картер, в самом деле! — Он вдарил по столу своей медвежьей рукой. — Ты чего такая тормознутая в последнее время? Аммон обернулся с изучающим прищуром на лице, ища того, кто своим появлением прервал их очень важный спор с Корнеем. Мелисса раздражённо улыбнулась и поспешила к их столу, уворачиваясь от поддатых солдат, идущих в обнимку. — Если бы мы не были друзьями, я бы тебе такую затрещину поставила бы, ты знаешь? Она уместилась между коллег и осмотрела яства. М-да. — Ну тогда хорошо, что мы друзья, да? — Корней утробно загоготал, лишая Мелиссу её непробиваемого выражения лица. — Попробуешь мясо? Вкусно. Никакого подвоха в этот раз. Давай, отрежу те… — Нет уж, спасибо, — Она выставила вперёд руки, категорично отказываясь. — Ладно, могу понять… А почему опоздала на столько? Все уже успели накидаться, видишь? Тебе нужно догонять. — Не хотела приходить. И накидываться я не хочу. Просто посижу, понаблюдаю со стороны. Мне этого достаточно, правда. — Лисса обнадёживающе улыбнулась, уверяя Корнея в искренности своих слов. В прошлый раз её выворачивало при одном только взгляде на тарелку со куском мяса. Вспоминая, как она спряталась под кровать от гнетущих воспоминаний, связанных с этим треклятым блюдом, она смутилась. Впрочем, хорошо, что теперь её сознание хотя бы принимало существование и такой еды… Было бы неловко сойти с ума прямо за праздничным столом. Если она могла сейчас держаться достойно, окруженная сплошь и рядом тем, что способно в считанные секунды заставить её дрожать от страха и паники, то, быть может, когда-нибудь она излечится от этих ран вовсе? Вдруг чья-то рука тепло легла на её плечо сзади. — Вставай, мне нужно с тобой поговорить, — монотонно позвал Леви. — Нет-нет, капрал, она только пришла, даже одного бокала не успела выпить! — Значит, выпьет в процессе. Или…? Он заглянул ей в глаза, позволяя решить. — Я пойду, Корней. Улица встретила их ночной прохладой. Сегодня было действительно ветрено, потоки воздуха играли с подолом юбки, пока она спускалась с крыльца. — О чём ты хотел поговорить? — На самом деле ни о чём. Просто увидел, что тебе неуютно там. Да уж, а ведь она считала, что успешно держала лицо. Что ж, выходит, либо ошибалась, либо капрал столь зоркий, что смог заметить нервозность Лиссы, лишь взглянув на её спину. — Ты очень… глазастый, — Пальцы переплелись. Мелисса сделала глоток из утащенного с собой бокала. — А куда мы идём? — Туда, где будет спокойнее. — С тобой мне везде спокойно, так что… — Лисса ухмыльнулась и многозначительно повернула к Леви голову. Вино мало по малу начинало опьянять. Он хотел было поспорить. С ним? Спокойно? Скорее наоборот. Везде, где оказывался Леви, обычно царила неразбериха, насилие и реки крови. Ему слишком давно никто не говорил, что с ним — хорошо, и он не думал, что это вообще возможно, но Лисса вдруг стиснула свою ладонь в ладони Леви, посылая мурашки вверх по предплечью. Видимо, всё-таки возможно. — Идём к пойме. — Ого, а вода уже опустилась? — удивилась Лисса. — А, верно, сейчас самое время… В последние дни у меня изменилось восприятие. Дни то бегут, то замедляются. — Неудивительно. Через такое пройти… Я боялся, что ты не вернёшься в норму. — А… да. Молчание неожиданно неловкое. Леви бросил взгляд на отвернувшуюся Мелиссу. — Я понял. Рассказывай. Вздох, полный разочарования: — Да нечего тут рассказывать. У меня нет желания чем-либо заниматься, даже бытовые вещи стали такими тяжёлыми. Я не понимаю, зачем вставать по утрам, зачем есть, зачем дышать… Мне лень банально убрать за собой посуду после трапезы, протереть пыль, полить цветы дома. Не хотела сегодня приходить праздновать, не чувствую того же воодушевления, что и остальные, впрочем, ты и сам всё видел. У меня будто атрофировалось что-то, что отвечало за ощущение мира. Я просто хочу спать сутки напролёт и ничего, ничего не делать. Леви внезапно лишь хмыкнул: — Ты начала с «нечего рассказывать», а потом вон сколько выдала. — Перестань! — бегло ухмыльнулась Лисса. — Я же серьёзно… Пойма была безлюдна, как могилы одиноких людей. Трава не слишком высокая, поэтому несмотря на кажущуюся заброшенность и отречённость этого места, кто-то всё же приходил сюда скосить её. Вода рябила, гонимая ветром, разбивала отражение луны на осколки. — Увидь я это пару лет назад, я бы почувствовала столько счастья, что любому другому человеку, наверное, страшно было бы представить… Сейчас во мне едва ли что-то реагирует на такую красоту. — Во мне тоже, Лисса, — обозначил он, постелив свою куртку на траву и приглашая сесть. — Это не плохо и не страшно. Это просто жизнь. Охладевший у поверхности воды ветер погладил голые щиколотки, прежде чем Лисса села на куртку. — Я понимаю, и всё равно скучаю по прежним временам. — Тебе просто нужно хорошо отдохнуть, и не одну неделю. Ты будешь в порядке рано или поздно, если наконец позволишь себе спать днями и ничего не делать. Воля к действиям появится тогда, когда появятся силы. Они не возьмутся из ниоткуда. Лисса положила голову ему на плечо и расфокусировала взгляд, смотря куда-то за горизонт. Ей и правда было спокойно рядом с ним, и, вероятно было бы спокойно даже на праздновании, если бы он сидел рядом. Опустошив бокал, она положила его рядом с собой, между листочков травы. — Думаешь, мне не стоит сейчас никуда устраиваться? — Это ничем тебе не поможет. — Что, если я привыкну и не захочу работать вообще никогда? — Ты веришь, что это возможно? — Леви опустил подбородок и посмотрел на Лиссу со всем удивлением, на какое он был способен. — Хм, и правда… Вряд ли… — Та Лисса, которую я знаю, всегда сможет найти себе дел на задницу. Даже если не будет этого хотеть. Она впервые за вечер искренне засмеялась и стукнула его кулаком в грудь. — Тогда чем же я займусь после отдыха?.. — Есть что-то, что ты давно откладывала? Или что-то, о чём давно думала, но не решалась? Задумалась. Звёзды мерцали над ними, будто безмолвно пытаясь подсказать что-то. — Мне есть, чему научить других врачей… Я думала о том, чтобы написать книгу по хирургии. Тем более, что все книги Созидания теперь навсегда похоронены под пластами земли. Нужно передать свои знания дальше… Это будет полезно. Я буду полезной. Леви медленно закивал, соглашаясь с ней и с мыслями в своей голове. — Совсем не поменялась. — О чём ты? Если обо мне, то я очень изменилась. — Ну да, конечно. Так и вижу, как ты сейчас подорвёшься с места и побежишь выслуживаться перед новым главврачом Легиона. — Дурак! — Лисса снова засмеялась и резко толкнула его наземь, уложив между тонких листьев травы. — Не было такого вообще-то! И чего это ты измываешься надо мной, совсем не страшно? — Она нависла над ним, положив ладони в твёрдую грудь и вдавив подушечки пальцев. — Эти руки могут не только дарить любовь и людей лечить… — Можешь хоть задушить меня ими, — слишком ласково для такой фразы произнёс он, обвив её запястья. — Если это твои руки, я даже не стану сопротивляться. Пока Лисса могла моментами бояться себя, пугаться своих тёмных граней, Леви полностью доверял ей и принимал каждый изъян, наблюдал за ней невозмутимо. Самому страшно от того, как он мог позволить ей сделать что угодно по отношению к нему и не высказать ни слова против. Её хватка смягчилась и стала нежной под стать выражению лица. Несколько вдохов в полной тишине дают обоим насладиться пустотой в мыслях. Поцелуй медленный, хмельной и долгий. Пряди её волос то и дело падали ему на лицо, и он несколько раз аккуратно убирал её за ухо свободной рукой, пока другая опиралась локтем о землю. Каким бы холодным не был ветер, пролетая между ними он становился теплее, уподоблялся выдохам друг друга на их щеках. Время действительно то бежало, то замедлялось, но сейчас Лисса мечтала о том, чтобы оно застыло, хотя бы на это мгновение, чтобы отчётливее запечатлеть в памяти воспоминание, чтобы вытеснить оттуда все ужасы, чтобы позволить уголькам эмоций снова разгореться. Она чувствовала, как под её рукой, под его рубашкой, билось резвое сердце, и яростно хотела разогнать его ещё быстрее, ещё сильнее, выгнав оттуда и усталость, и грусть — словом, всё негативное, и ей почти удалось это сделать, но, к сожалению для них обоих, разогнать нечто настолько сильное, как тревога, не вышло бы даже у самого опытного знахаря. — А что на счёт тебя, Леви? Он вопросительно взглянув в ответ, всё ещё одурманенный поцелуем. — Какой ваш дальнейший план в Легионе? — …Ты умеешь убить атмосферу. — Леви лёг обратно, смотря в небо, не желая столкнуться с глазами Лиссы, пока говорил: — Сейчас настроение общества направлено против короля, свергнуть его и посадить на трон Кристу будет куда проще. После этого… Мы отправимся в Шиганшину, в подвал дома Эрена. — Это… Это же займёт много времени, — сделала вывод Мелисса. — Да, это не будет обычной экспедицией. — Что же мне делать без тебя? — Вообще-то, я ещё жив… — Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! — чуть прикрикнула Лисса, удобнее устраивая голову на его плече. — Извини, я просто… — Ты волнуешься за меня? — …Да. Сильно. Она сжала рубашку на его груди, смотря куда-то мимо. Одному богу известно, что творилось в её мыслях теперь. — Я всегда понимала, что обычной пары из нас не получится. Ты всё время рискуешь жизнью, я всё время беру на себя гигантскую ответственность. Это тяжело сказать, но… Сейчас у меня будто нет сил продолжать верить в нас… Понимаешь? Леви солгал бы, если сказал, что это не полоснуло его по сердцу. Он тоже знал, на что обрекал и себя, и Мелиссу, вступая в эти отношения, но их тянуло друг к другу сильнее, чем пыталась развести жизнь. Всё изменилось. — Я предполагал, что это когда-то произойдёт, — ответил он, закрывая глаза. — Я не могу дать тебе того, что ты хочешь — свиданий, брака, детей, семьи. Если ты не хочешь быть моей женщиной без всего этого, я ничего не могу с этим поделать. — Дай мне время… До вашей вылазки. Я определюсь со всем и скажу, что решила. Вместо ответа он положил ладонь на её волосы, непослушные на ветру, и мягко пригладил, соглашаясь. Может, ему и самому было бы проще однажды отдать жизнь за человечество, зная, что за стеной его никто не ждёт, но в глубине души надеялся, что если его всё же будет кто-то ждать, то воля выжить окажется сильнее любых смертоносных обстоятельств. Хистория Рейсс встала во главе власти уже через пять дней. На волне недовольства людей касательно связи предыдущего короля и Созидания, свергнуть его действительно оказалось просто. Легион Разведки шёл строго по плану Эрвина, ни шага влево, ни шага вправо, и каждый успех на пути к разгадке тайны титанов вселял надежду в молодых солдат. Доктора Спецсектора по большей части устроились работать в больницы, где многих из них продвинули сразу до заведующих отделениями ввиду их гигантского опыта. Не каждому из их коллег такой расклад был по душе, поэтому не всё шло гладко, как хотелось бы. Палки в колёса ставили и те, кто претендовал на должность заведующего много лет, и те, кто просто был против того, чтобы преступникам доставалось то, что иногда не могло достаться порядочным людям. Для кого-то решение суда не значило ничего, но спорить с ними — себе дороже. Пока коллеги взбирались вверх по карьерной лестнице с невиданной скоростью, Лисса делала то, что хотела — спала и ела. Каждый предыдущий день похож на следующий. Проснуться, поесть, почитать какой-нибудь роман, не напрягающий извилины, снова поесть, уснуть. Для неё перестали существовать день и ночь, режим сна и бодрствования перестали диктовать небесные светила, но Лисса не считала это неправильным. Ритм организма руководил ей, а она и рада на время потерять волю. Иногда к ней заходил Корней, минуту стучался в двери и уходил, по началу решив, что Лисса просто редко бывала дома, но когда она однажды наконец открыла дверь, и он увидел перед собой взлохмаченное нечто, понял, как сильно ошибался. — Доброе утро, — приветствовала Лисса, потягивая затёкшие во сне руки, — Что-то случилось? — …Пиздец. Он зашёл внутрь, чтобы выпить предложенный чай. — Так значит, ты сейчас морально разгружаешься от последних событий. — Ага, да. — Ты в курсе, что хирургию сейчас активно развивают? Если хочешь успеть ухватить свой кусочек славы, нужно… — Не хочу. Не сейчас. Мне не нужна ни слава, ни что-то подобное. Когда придёт время, я всё равно сделаю всё наилучшим для себя образом. — Угу… — немного неверяще промычал Корней, отпивая горячий чай. — И что же ты сделаешь? — Напишу учебник и возьму под своё крыло группу врачей, чтобы научить их нашему ремеслу. — У нас там уже двадцать таких, как ты, пишут двадцать таких же учебников и становятся наставниками двадцати таких же групп врачей за раз. — Да пускай. У меня будут свои последователи. Стиль оперирования, несмотря на общие правила, у всех разный. Корней прокрутил в голове всех увиденных им пациентов Мелиссы и не смог вспомнить ни одного неаккуратного шва. Чёрт, да если бы ему когда-нибудь пришлось оперироваться, он бы с радостью лёг под её нож. — И не поспоришь. День вылазки неумолимо приближался и был единственной причиной для Мелиссы не теряться в том, какой сегодня день недели. Рано утром, переборов сонливость, она впервые без труда умылась, почистила зубы, выгладила одежду и привела в порядок волосы, чтобы войти во двор штаба Разведкорпуса и найти того, о ком не переставала думать даже во сне. Солдаты сновали туда-сюда, расталкивая по повозкам провиант, оружие и подготавливая лошадей. — Доктор Картер? С добрым утром! — поздоровалась Ханджи, пробегая мимо. Давно её не называли так. — Доброе, майор Зоэ. Могу поинтересоваться? А если я решу сменить профессию и стану, например, проституткой, вы меня тоже будете доктором звать? — А-ха-ха, ну что за глупый вопрос, само собой! Представляешь, какой спрос на тебя с таким-то прозвищем был бы у извращенцев? Они искромётно засмеялись в унисон, пока Ханджи не опомнилась: — Ты к коротышке? Последний раз я его видела у себя. — Спасибо. Лисса шмыгнула мимо солдат внутрь корпуса. Чувство ностальгии охватило ей с ног до головы — несколько лет назад она так же забежала внутрь штаба после того, как проводила Разведкорпус за Сину. Теперь она взрослее, умнее, опытнее и осознаннее в разы, и готова сказать любимому человеку ответ. После стука прошло не дольше секунды, прежде чем дверь отворилась. Леви затянул Мелиссу за руку внутрь и захлопнул дверь. — Что ты решила? — Вау, вот так сразу? — Мелисса улыбнулась, но Леви не спешил обнадёживать себя её хорошим настроением. — Мне казалось, я достаточно ждал. Он был совершенно серьёзный, хмурый, как туча, но её эта маска не пугала. — Я поняла, что даже если мы расстанемся, я всё равно буду думать о тебе и переживать так, будто мы ещё вместе. Да и скучать по кому-то — это ведь, отчасти, приятно. В тоске, в волнении за кого-то есть много любви, и думаю, я смогу наслаждаться ею. Леви смотрел на неё, почти не двигаясь, смотрел в счастливое уставшее лицо и чувствовал ту же благодарность, какую чувствовала она по отношению к нему. — Давай попробуем, — продолжила, — Нам ведь нечего терять, правда? Если не получится, значит, такова судьба. Он обхватил одной рукой её поясницу, другую положил между лопаток и быстро надвинулся, целуя, заставляя чуть выгнуться под его настойчивыми губами. Лисса отвечала, силясь сдержать радостную улыбку и не отвлекаться, но такое простое действие, совершённое ими не раз и не два, вдруг затопило её эмоциями. Она ластилась, гладила тёплыми сухими ладонями его затылок, довольно хмыкала, пока он сминал её губы в нетерпении, сжимал тонкий стан и ловил её выдохи. И оба любили. — Я знаю, что ты не можешь ничего обещать мне, но возвращайся скорее, хорошо? Он лишь кивнул, прежде чем она снова потянулась к его губам. В прошлый раз, когда она провожала его на вылазку, благодарила плотный защитный костюм за то, что скрывал всё, кроме глаз. Сейчас её лицо открыто взору Леви, и по-другому быть не могло и не должно было. Лисса тепло улыбалась и махала рукой вслед, пока не раздалась команда Эрвина двинуться в путь. Удар поводьев словно прошёлся по чему-то живому. В улыбку закралась грусть, заставив губы дрогнуть. От неожиданности Лисса на секунду прикрыла их рукой и снова взяла себя в руки, замахала сильнее прежнего. Леви не отрывал взгляда до тех пор, пока не скрылся за поворотом, и смотрел ещё секунду после. Прощание закончилось слишком быстро. Она мечтала, чтобы дни до возвращения капрала пролетели так же незаметно.

***

Будни не поменялись почти ничем. Полдня во сне, полдня в бодрствовании, проведённом в своём изолированном мире, где не происходило ничего. Первую неделю после отъезда Леви она следовала привычному распорядку, не задумываясь над тем, когда ей следует закончить свой отпуск. Плыла по течению, иногда ела в ресторанах, безвольно ткнув в меню наугад, иногда ходила в библиотеки, случайным образом вытаскивала книгу и читала её, спала, не видя снов. Пятьдесят дней спустя (Лисса посчитала, стерев пыль с завалявшегося в кухонном ящике календаря), она проснулась с мыслью, что ей надоело. По традиции, солнце к тому моменту уже давно скрылось за горизонтом и теперь подсвечивало луну из-за кулис. Лисса привела себя в порядок и оделась потеплее, чтобы не промерзнуть, когда шагнёт в сумерки. Ноги сами повели в пойму. В голове ни единой мысли, ни единой эмоции, только бесконечное стремление прийти туда, где они были вместе с Леви. Опустившись в холодную поросшую траву, она обняла колени без тени грусти. Взгляд тонул в зеркале воды. Где-то рядом звучали цикады и сверчки. Лисса вдруг поняла, что пойма недвижима и спокойна, как и она сама. Почти настолько спокойна, насколько мечтала, несмотря на то, что её путь пока ещё не закончился. За закрывшейся дверью Созидания находилась новая дверь, ведущая дальше, в будущее, и она считала себя обязанной её открыть. Ещё столько не сделано, столько не испытано, столько опыта не получено… Ей суждено учиться всю жизнь, и это означало только одно — нужно идти вперёд, дальше, пока под ногами всё ещё возникала дорога. Возможно, то было самовнушение, но небо сейчас было ровно таким же, каким оно было в прошлый раз. Звёзды крупно и мелко поблёскивали разбитым стеклом, завораживая своей россыпью. Где-то в сотнях километрах отсюда, Леви наверняка сидел возле костра, привычно бодрствующий в такой поздний час, и смотрел в то же небо. Она скучала безумно, нестерпимо, готова была на самом деле на стену лезть от того, как сильно и необратимо она скучала, но… В этом было больше горячей любви к Леви, чем разочарования от того, как сложилась судьба. Улыбка расцвела на сухих губах, настойчивая, такая, какую невозможно согнать, да и незачем. Лисса сомкнула веки, принимая реальность, свои чувства и самое главное — себя. Дверь завибрировала от стука. Корней спросонья сразу впал шок. Кто-то не просто стучал — колотил его входную дверь, да с такой силой, что вот-вот с петель сорвёт. Испугавшись, что произошла экстренная ситуация, и его сейчас позовут в приёмное отделение больницы, где работал последний месяц, он вскочил с кровати и отворил дверь, не спросив, кто там. — Привет, — дружелюбно выдала Мелисса, лучезарно улыбаясь другу, словно это не она только что чуть не проломила дверь. — Привет? Что-то произо… — У тебя есть печатная машинка? — Лисса всё так же бесцеремонно двинулась за порог и стала спешно разуваться. — …Есть. А тебя ничего не смущает, а? — Да, знаю, знаю, извини меня, — на выдохе, будто ей и правда жаль, пробормотала она, — С меня вкуснючий ужин и бутылка дорогого алкоголя. А где машинка? Корней неопределённо почесал затылок. Прикинул все за и против, но как-то не успел разобраться, какая реакция была бы уместна сейчас, поэтому просто провёл её к кабинету. — Здесь, проходи… — на манер вопроса произнёс он, всё ещё пытаясь считать ситуацию. Безуспешно. — Отлично, спасибо! Лисса зажгла ещё одну лампу, поёрзала, ища более удобное положение, подвинулась ближе к столу. Ножки стула скрежетнули по полу. — Ты собираешься что-то печатать? Серьёзно, в такой час? — А? А что такого, — Лисса слегка повернула голову. Сама непосредственность. — Ты можешь идти спать, я тут дальше сама. — Нихера себе, пха! Спасибо за разрешение. Ты может хоть немного объяснишься? Устало вздохнув, она решила, что посвятить его в курс дела и правда стоило бы. — Я начинаю писать учебник по хирургии. Не обращай на меня внимания и просто ложись спать. — Так а почему сейчас и с такой спешкой?! — Корней раскрыл руки, добиваясь наконец хоть какого-либо ответа. — …Потому что не могу не начать. Немая пауза. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы хотя бы отдалённо понять, что имела в виду Лисса, и когда он смог, вдруг сонно разразился: — Чокнутая, блять, я думал, кто-то умер, а она… Богини. Теперь понятно, почему я твой единственный приятель… Дверь захлопнулась, Лисса снова разулыбалась. Если у неё есть такой приятель, как Корней, то других ей и не нужно. «Глазам своим не верю… Не может она, блять, не начать, мгм…» — доносилась затихающая фраза. Когда шум стих, Лисса опустила взгляд на подсвеченные лампой металлические клавиши, установила лист и глубоко вдохнула, целеустремлённая и уверенная: «Глава 1. Асептика и антисептика».