Monstrum independens

"low battery" Ваня перечитывает и невесело хмыкает. Трет лицо ладонями, ощущая, как же пиздецки болят глаза после долгого сидения за компом,будто битого стекла сыпанули... Отвык он от этого. Не так давно ещё сил хватало на все и вся... Только так было, когда Охра был с ним. До того, как он исчез. До того момента Ваня и не понимал, насколько он привязался к Охре. Дикая необузданная сила, самостоятельный монстр, дитя хаоса — как же Ваня его ненавидел! Как хотел избавиться! Сколько времени он потратил на то, чтобы найти способ избавиться от Охры. А потом — перестал. Может быть, он смирился. А может, это было что-то вроде стокгольмского синдрома — ну, если стокгольмским синдромом можно страдать по отношению к неведомой ебаной хуйне, поселившейся у тебя в голове. Только со временем они с Охрой… ну, наверное подружились. Научились мирно сосуществовать. Ваня привык ценить то, что давал Охра, а давал он ой как немало. Брал, конечно, тоже, наверняка брал, и с лихвой, Охра не из тех, кто страдает (страдал) хуйней вроде альтруизма. Да только Ваня никаких потерь не замечал. А значит, какая разница? А потом Охра исчез. Так же внезапно, как и появился когда-то, тысячу жизней назад в жизни Вани. Поначалу Ваня пугается — он же помнит слова Охры, про их связь, про то, что Ваня без него не выживет, и с ужасом ждет, что вот-вот откинет коньки. Но ничего не происходит. Ну разве что он первое время частенько простужается. Мелкие травмы не заживают, как раньше, за считанные мгновения. А еще Ваня вспоминает, что это такое, тяжелое похмелье, когда наутро искренне думаешь “лучше бы я умер вчера”. После того, как страх заканчивается, Ваня радуется долгожданной свободе, о которой он уже и мечтать забыл. Наслаждается ею. Как охуенно, когда в твоей голове нет больше никого, кроме тебя. Когда твои мысли принадлежат только тебе и никто их с усмешкой не комментирует. Когда в твоих снах полно всякой чуши — но эта чушь только твоя, личная, и никакой потусторонней хрени, которую тебе подбрасывают в башку просто развлечения ради. И уж тем более никаких прогулок по зазеркалью, после которых Ваню мучали кошмары… Можно, в конце концов, избавиться от мантии. От маски, которая Ване когда-то давно в вязких кошмарах виделась чем-то вроде намордника. Или кляпа. Ваня тоскует. Он никому бы не признался, да и самому себе признаться страшно в том, насколько же он привязался к Охре. Как же, оказывается охуенно было слышать его голос, низкий, насмешливый. Видеть в зеркале ехидную ухмылку. Спорить до хрипоты... Когда Охра его оставил, он словно забрал какую-то часть Вани с собой. Может, маленькую, может, совсем крошечную, только очень важную. Мне тебя не хватает, в очередной раз думает Ваня. Как же мне, блядь, тебя не хватает… Вот сейчас особенно, когда Ваня пишет трек на третий раунд. Бесится и злится на себя, потому что в голове всё звучит куда круче, а на бумаге строчки будто бы бледнеют, расплываются, становятся… беззубыми. Надо лучше. Надо злее. Надо, надо, надо… Только Ваня очень сильно устал. Так устал, что засыпает у ноута. Просыпается он от вибрирующего телефона — сообщение от Женьки. “выкопал Охру?))))” Хохочущий стикер. Ваня хмурится, перечитывает, пытаясь сообразить. Уточняет, о чем, собственно, она, стараясь не обращать внимание на то, как больно отдались её слова где-то в области сердца. “да про трек твой” Трек. Ваня покрывается холодным потом. Блядь. Он проебланил дедлайн… Или нет? Он открывает браузер. Трек выложен, его вовсю уже обсуждают. Только вот Ваня, хоть убейте, не помнит, чтобы он его выкладывал. Он включает трек, слушает его, всё время едва заметно морщась при звуках собственного голоса — мысль о том,что можно было и лучше, что всегда можно лучше, уже фоновая, не оставляет Ваню никогда. Трек уже по идее должен закончиться, и тут Ваня слышит чужой голос. Нет, все, конечно, скажут, что это его собственный голос, да только Ваня эти рычащие нотки не перепутает ни с чем другим. И кому как не ему знать, чей это голос. Охра. Он, почти не дыша, дослушивает трек, ставит на начало. Точнее, на середину. С того момента, как начинается парт Охры. Слушает его еще раз и еще, не замечая, как расплывается в совершенно идиотской улыбке. — Ах ты, блядина… — говорит он. Почти любовно. Сшибая пальцами углы, торопится в коридор, к зеркалу. Барабанит по нему пальцами. — Охра, — зовет он. Сердце колотится где-то в горле, как сумасшедшее, мешая говорить, мешая дышать. — Охра. ну давай же, я знаю, что ты тут. Охра, блядь!!! Чего орешь? Знакомый голос, низкий, вкрадчивый, как удар под дых, так, что искры из глаз и нет возможности вдохнуть. А потом на Ваню волной, разом, как цунами накатывает облегчение, такое, что ноги подгибаются, что хочется просто сползти по стеночке и тихо-тихо посидеть на полу, уткнувшись почему-то мокрым лицом в ладони. Ваня свирепо моргает и только силой воли заставляет себя стоять, не желая доставить Охре такое удовольствие. — Ну и где ты шарахался? — спрашивает он. Почти равнодушно, почти спокойно, даже буднично, только в голосе всё равно что-то звенит. Охра улыбается, встает почти вплотную к стеклу — со своей стороны. Но это и вправду он и близко, так близко, что Ваня может ловить губами его дыхание, если захочет. Совсем как при поцелуе. Соскучился? — Нахуй иди, — отрезает Ваня. Ох, как же ему сейчас хочется протянуть руки, взять эту клыкастую скотину за грудки, тряхануть хорошенько и еще башкой об косяк приложить. Он ведь и правда тосковал, да так, что сейчас счастье от возвращения Охры почти такое же сильное, как и злость — на него же. За то, что пропал. За то, что ничего не сказал. А я соскучился. Очень. Голос Охры звучит странно. Непривычно. Растерянно, что ли? Или Ване просто кажется? Охра поднимает руку, прижимает ладонь к стеклу. Под капюшоном не видно, но Ваня знает, чувствует, что на него сейчас неотрывно смотрят, не отпускают взглядом. Как же Ваню это бесило. Как же этого не хватало. Он прижимает ладонь со своей стороны. И ощущает, как стекло на какое-то мгновение будто исчезает. Ощущает не фантомное — настоящее прикосновение чужой, обжигающе горячей ладони. В точности как его собственная. Я очень скучал, Ваня. Ваня прижимается лбом к стеклу. Закрывает глаза. Слушает вдохи и выдохи. Чужое дыхание — или свое? Он не разбирает. Да и какая разница. На двоих оно всё равно одно.