Ranunculus acris

***

У Очако маленькая квартирка на окраине, в неблагополучном районе города. Родители были против, когда она ее выбрала — далеко от центра и контингент еще тот, но самой Очако здесь нравится — тихо и совсем не так опасно, как все думают. К тому же, она считает, что герои должны жить в таких местах, чтобы своим присутствием снижать риск совершения преступлений. Вряд ли это действительно работает, но ей просто нравится так думать. Иначе настоящая причина становится слишком очевидной. За окном темно, и освещение на кухне довольно тусклое — Очако все никак не заменит лампы на более яркие. Она задумчиво перебинтовывает колени, болезненно морщась, когда ткань ложится на поврежденные места, залитые антисептиком — неудачно приземлилась сегодня, стесала до мяса, а в больницу не поехала. Решила, что ерунда, всего лишь содранные коленки. В ноутбуке на столе открыты новости — Деку сразу в нескольких на первой странице, и Очако невольно улыбается, когда видит неусидчивого бывшего одноклассника. Они довольно часто общаются, у нее нет друзей ближе, чем он и Иида, еще со школы, но Деку даже не отвернулся от нее, несмотря на все свои догадки. Ииде ни один из них так ничего и не сказал. Очако вообще не уверена, что есть, о чем рассказывать. Героем, как оказалось, быть непросто. Прошло уже два года с выпуска, и Очако давно поняла, что глянцевая внешняя картинка — только фасад для всего, что происходит внутри, привлекательное изображение для мечтательных детей и общественности, рекламный плакат. И что герои такие же люди, как и все остальные. Просто пытаются казаться лучше, а на плохое — закрывать глаза. Очако тоже пытается, но проигрывает в этом даже сама себе. Раздается дверной звонок, и она несколько раз моргает, сбрасывая задумчивое оцепенение. Бросает быстрый взгляд на часы — стрелка подходит к двенадцати ночи. Трель нетерпеливо повторяется, но Очако не торопится открывать. Закусывает губу, смотря в никуда и закрепляя последний бинт. Из небрежно собранного хвостика выбивается прядка и падает на глаза, мешается, но Очако не обращает внимания. Сердце начинает колотиться быстрее, гулко отдаваясь в ушах. Ей ведь даже не надо подходить к двери, чтобы узнать, кто за ней ждет. Звонок повторяется в третий раз, Очако глубоко вдыхает, поднимается и идет открывать. Замок тихо щелкает, свет лампочки снаружи разрезает темноту коридора прихожей, и в квартиру бесшумно проскальзывает Тога. Она вся в крови — еще не засохшей и явно не своей, — и Очако каждый раз задается только одним вопросом: как та в таком виде умудряется передвигаться по улицам незамеченной? Потому что это самое безопасное, о чем Очако может спросить сама себя, не интересуясь, чья это кровь, и скольких невинных людей убила Тога за сегодня. — У тебя же есть ключи, — устало произносит Очако, закрывая дверь, и трет глаза. — Мне нравится, когда Очако-чан открывает мне сама, — улыбается Тога в ответ и влажно целует ее в щеку. Каждое прикосновение обжигает, словно раскаленный металл, и Очако вздыхает, зажмуриваясь. Тога проводит ладонями по ее рукам — свободная домашняя майка оставляет слишком много голой кожи, и Очако просто молчит, замирая и отворачивая голову в сторону. Чужая вязкая кровь размазывается по предплечьям, по локтям и запястьям, Очако даже чувствует знакомый сладковатый запах. Тога каждый раз пачкает ее — собой, всем, что она приносит, ей это нравится, и Очако ощущает себя грязной. Запятнанной с ног до головы. И знает, что вряд ли что-то может послужить для этого оправданием. Вряд ли она когда-нибудь сможет от этого отмыться. Даже если по-настоящему захочет. Тога ласково улыбается, очень аккуратно снимает балетки, стараясь не оставлять кровавых следов на полу и мебели — конечно же нет, только на Очако — и проходит мимо в ванную. — Очако-чан, я возьму полотенце? — доносится оттуда. Очако только невнятно угукает. Они видятся постоянно. Очако не пытается выявить закономерность, потому что догадывается, что ее там быть не может, но если взглянуть на статистику, то получится примерно раз в неделю. Иногда чаще, иногда реже — как Тоге захочется. Сама Очако никогда не ищет встреч, не пишет и не звонит, но эта квартира на окраине, ключи от которой лежат у Тоги в сумке, чужой запах на подушках и зубная щетка в ванной, давно переставшая быть просто запасной, говорят красноречивее любых слов. Очако не пытается разорвать эту связь, не пытается вырваться — от себя не убежишь, это она твердо усвоила еще тогда, когда ядовитые лютики пытались ее убить. Иногда Очако жалеет, что сама Тога не захотела завершить начатое. Было бы в разы проще. С последней встречи прошло уже почти две недели, и за все это время Очако даже не пыталась заглянуть в сводки пойманных преступников. Ни разу. Она считает это прогрессом. Дверь в ванную Тога принципиально не закрывает и не стесняется собственной наготы, Очако уже отчасти успела к этому привыкнуть, но шум воды заползает в уши, в сознание, пробирается сквозь пелену усталости, щекочет нервы и с каждой секундой заставляет дыхание тяжелеть. Очако точно знает, что увидит там, за прозрачной светло-голубой шторкой, и все равно дрожит, переступая порог. Она, конечно, могла бы помыть руки и на кухне, но ее тянет, как мощнейшим магнитом — ближе, посмотреть на размытые очертания голой фигуры, почувствовать тепло и запах геля для душа, увидеть — всего лишь намеками — как ладони проходятся по мыльному мокрому телу, смывая кровь. Тога тоже видит ее сквозь шторку и ничего не говорит. Даже не останавливается. Очако сглатывает, медленно вытирает руки и выходит из ванной, прикрывая за собой дверь. Почти две недели. Всего-то неполных две недели, а ее уже так трясет от одного ее присутствия. На кухне тихо гудит ноутбук, Очако закрывает его, присаживается на стул и методично собирает аптечку в коробку. В голове неприятно пусто, усталость накатывает с новой силой — ей так все это надоело. Она сама себе давно надоела, собственная зависимость угнетает, заставляет лгать себе и другим, но Тога, их встречи все эти два года — как наркотик, и у Очако нет сил, чтобы вырваться из этой проклятой паутины. На плечи ложатся теплые руки, Очако вздрагивает от неожиданности — не услышала, когда выключился душ. Влажные волосы щекочут шею сзади, и она чувствует, как капельки воды стекают под майку, когда Тога горячей грудью прижимается к спине, обнимая. — Я не нашла полотенце, Очако-чан, — шепчет та ей на ухо в звонкой тишине кухни, и Очако краснеет, задерживая дыхание — снова. Каждый раз будто впервые, она никогда не привыкнет — к прикосновениям, к этому голосу, к тому, что все это ей не снится. За короткие вечера и ночи, которые они проводят вместе, рядом, Очако впитывает все, что Тога ей дает: и горькую острую боль, и сладкое тягучее удовольствие, иногда перемешанные настолько, что она не уверена, где заканчивается одно и начинается другое. А с Тогой бывает по-всякому, Очако знает об этом лучше всех. У нее много разных шрамов — работа такая, — но среди них есть те, которые не служат напоминанием о боевых поражениях. Разве что о потере огромных кусков себя. Оставленные на память следы, тонко вырезанные ножом Тоги, метки, которые каждый раз горят огнем, когда Очако с неловкой улыбкой лжет знакомым и близким о том, что замужем за героикой. Когда в очередной раз отмахивается от укоризненно качающего головой Деку, говоря, что с ней все в порядке, что у нее все под контролем. Когда не просматривает сводки пойманных преступников, с замиранием сердца выискивая имена на буквы «Т» и «Х». Когда не замечает таких очевидных следов от ножа на найденных при патрулировании трупах, или когда на месте преступления наталкивается в толпе на знакомо-незнакомый взгляд и просто молча отворачивается. Грязная, испачканная, насквозь пропитанная скверной, недостойная — так она себя чувствует. Очако давно предала себя, продалась с потрохами дьяволу по имени Тога Химико, но иногда — когда, как сейчас, чужие ладони неспешно забираются под майку, пробегаясь пальцами по груди и разжигая внутреннее пламя, ей кажется, что это того стоило. Цепкая совесть уходит куда-то глубоко, плавясь под напором прикосновений, ухо опаляет чужим дыханием, и Очако сдается, откидывая голову назад, на голое плечо. Слишком просто. Всегда — слишком просто. Тога хмыкает, последний раз проводит подушечками по коже и тянет ее за руку вверх, разворачивая к себе. Очако встает, будто послушная марионетка, и Тога уводит ее в спальню, за собой следом. Там совсем темно из-за плотно закрытых штор, с улицы не проникает ни одного луча света, и Очако успевает только подумать, что это очень символично — каждый раз, заходя сюда, она падает во тьму, проваливаясь все глубже, и назад дороги уже давно нет. В полной темноте даже не надо закрывать глаза. В темноте Очако может позволить своим рукам и телу все, чего так хочется. Может выдохнуть тихое и наконец-то правдивое: «Я скучала», в мягкие губы, простонать имя, выжженное на сердце соком ядовитых цветов. Смешать свое и чужое безумие, оставить собственные несмываемые метки на голой гладкой коже, забыть о барьерах, различиях и границах. Взять и отдаться. В наполненной влажными вдохами темной спальне, среди пропахших ими простыней нет своих и чужих, нет правды и лжи — есть только двое. Утром они проснутся под одним одеялом, Тога снова заполнит ее квартиру странной, пугающей и дикой бессмысленной болтовней, и они не будут задавать друг другу опасные вопросы. Они никогда ни о чем не спрашивают. Очако не верит в искреннюю любовь Тоги, не верит в любовь вообще, и ее давно тошнит от романтических историй, фильмов и книг, потому что так, как там — не бывает, она проверила на себе. Но, несмотря на всю свою грязь, несмотря на боль и отвращение, Очако не сопротивляется. И не собирается ничего менять. Потому что всем известно, что именно исцеляет от ханахаки, а Очако уже два года не кашляет убийственными цветами. Они — давно часть ее самой.