Bangtan Magic

      Двадцать девятое сентября. Всемирный День Сердца. В Хогвартсе почему-то решили, что устроить второй День Святого Валентина, на фоне прошедшей войны и больших от неё же потерь, будет уместно. И не то чтобы Чонгук привык отмечать какой-либо из этих праздников, но в этот раз ему просто был нужен повод, чтобы не уламывать Хосока на погулять с бухты барахты. Вообще-то, поводы для встреч ему давно уже не требовались, но Чон младший любил искать тайные связи, подтексты, причины и следствия. Даже в собственном поведении. Особенно в нём.       Итак, двадцать девятое сентября, и Чонгук, в честь праздника, решил выкрасть Хоупа с урока травологии. Пуффендуец был трудоголиком, отдавал всего себя вещам, которыми горел, пока хватало сил. А их у выносливого парня обычно хватало очень надолго. Хосок всегда храбрился и махал рукой на своё самочувствие и усталость, но Гук прекрасно знал, как тот устаёт и как совершенно без задних ног дрыхнет потом сутками на выходных.       Впрочем, исправлять чужие характеры Чонгук не умел и не стремился, потому что справедливо ожидал, что в ответ попробуют исправить и его. Не всё то, что кажется не очень правильным, требовало корректировки, тем более, в близком человеке, так что гриффиндорец просто учился жить в некотором компромиссе.       Из-за влюблённости Чона младшего сегодня везде преследовали струи розового дымка, сыплющиеся с небес сердца, ожиревшие младенцы с луками и стрелами, выглядывающие из-за угла с коварными физиономиями, блёстки и конфетти. Большой Зал в этих декорациях очень напоминал дурдом.       Сославшись на головную боль и получив дозу сочувствующих взглядов да напутствий, Чонгук выбежал из замка по направлению к теплицам с ледяным сердцем. Через пару минут он уже пересёк двор, резко затормозил в удивительной близости от стеклянной двери, едва не поцеловав ту носом, и постарался перевести дыхание. От нервов Чон начал выстукивать длинным чёрным свёртком, захваченным с самого утра из спальни и ждавшим звёздного часа, по собственному бедру прилипчивый мотивчик. Внутри третьей теплицы, где сегодня проходили занятия у шестого курса, сидела нахохлившаяся профессор Стебль. Гук понимал, что она серьёзно относится к своему предмету, и заранее просил у неё прощения за предстоящую ложь.       — Здравствуйте, я к Чон Хосоку, отрабатываю наказание — приставлен к нему помощником, и нас уже ждёт Филч в подземелье.       — Конечно, конечно, — мадам Стебль отмахнулась от четверокурсника с лёгкой улыбкой на губах, — опять что-то натворил, а, Чонгук?       Гриффиндорец счёл ненужным отвечать, расплывшись в виноватой гримасе, и, переминаясь с ноги на ногу, уставился на хмурого старшего.       Оказалось, что вернуться к учёбе после довольно нервных выходных занятием было крайне трудным и не совсем удобным — эти неудобства возникали даже не из-за постоянных шуточек однокурсников на тему филейных частей и любителей те самые части лапать. Они появлялись в виде взрывов блестящего конфетти и навязчивого запаха роз, убойной силой бьющего в нос и заставляющего ненароком пустить скупую мужскую. Сначала Хосок растерялся. Потом он растерялся вдвойне, но когда понял, что приставучий перезвон и звяканье колокольчиков, приправленное одами белокурых голубков, будут преследовать его весь день, то решил сохранять спокойствие. До определённого момента.       На самом деле, продержался он от силы минут пять. Это раздражало. Подлые хихиканья за спиной раздражали. Количество поставленных собственным деканом задач раздражало тоже. В общем, в праздник Хосок не вошёл, а влетел на тяге едва сдерживаемых эмоций и совсем не сдерживаемой усталости: уроки обещали закончиться только поздно вечером — хорошо, если на ужин шестикурсники сегодня успеют, после чего пуффендуец планировал проспать следующий день в кровати от заката до рассвета.       Грузный и понурый комок из алых сердечек и блестяшек с эпицентром под названием "Чон Хосок, опять Хосок, да что вам всем нужно" тяжело вздохнул на слова вошедшего, даже не кивнул профессору Стебль, выходя из помещения, и прошёл бы мимо, если б случайно не задел Чонгука плечом, чуть было не рассыпая толстенную кипу свеженьких конспектов об изучаемых растениях, которые ещё предстояло завершить.       — Пошли уже, чего жд... — начал было он бубунить себе под нос и так и закончил бы, убегая в замок, но вовремя поднял свой недовольный взгляд на виновника наказания, которое, почему-то, контролировать должен был он. Хоуп удивлённо сложил губы буквой "о" и отступил на шаг. Потом рассмотрел Чонгука пристальнее, пытаясь выявить у себя хоть какие-то признаки галлюцинации. Пока всё указывало на то, что Хос был в относительном порядке. Поэтому он напоследок окинул тонсэна изумлённым взглядом и как-то даже замялся, потупив взор. Они давно не виделись так — близко, наедине. Настолько давно, что от такого появления старшекурсник остолбенел и почувствовал себя абсолютно беспомощно — влюблённо. Просто так, смотря на Гукки.       После минуты молчания, которую Хос посвятил своей внезапно рухнувшей неприступности, Чон старший тихо вздохнул и, будто бы куда-то торопясь, коротко облизнул губы:       — Что ты тут делаешь? Ты не тренируешься сегодня?       — Я тренируюсь, когда хочу, — Гук с тёплым смехом подтянул Хосока к себе за рукав мантии и сделал пару шагов в сторону от теплицы, чтобы не толкаться с выходящими оттуда учениками. В школьной форме и с бумажками в охапке Хоуп почему-то смотрелся не серьёзным и занятым, а очень беспомощным и забавным. Скорее всего, смотрелся он так только для Чонгука, потому что он вообще старшего воспринимал иначе, нежели остальные их знакомые.       — Тебе очень идёт, — пальцы коротко сжали хёну предплечье и тут же отпустили. — Учебный процесс, белая рубашка, сдвинутые серьёзно брови и вообще это вот всё. Придётся мне приходить к тебе на уроки, подглядывать и пускать слюни, чтобы никто другой не пускал. Или как это у людей обычно происходит?       Внутри у Чонгука было определённое табу на демонстрацию отношений в людных местах. Может, это было связано с внутренней скромностью, может — наоборот, с нескромностью, которая заставляла Чона думать, что все вокруг обязательно обратят внимание, если он кого-нибудь поцелует. А может и реализмом, потому что большинство людей действительно было такими и обратили бы на него внимание. Доставлять своей персоной психологический дискомфорт окружающим гриффиндорец умел мастерски и старался этим не злоупотреблять. Поэтому и Хоса в переполненном школьном дворе целовать не стал. Только тронул за отросшие тёмные волосы, разлохмачивая и так встрёпанную причёску.       — Предлагаю саботировать твои сегодняшние уроки, — он отшагнул в тень деревьев, чтобы профессор Стебль не засекла их на выходе, и упёрся о шершавый ствол спиной, тут же подтаскивая Хосока к себе, чтобы тот не удумал сбежать, как делал это обычно. — Праздник, мы давно не виделись, потолки тают розовыми соплями, я тоже — таю, — он сдул с кончика носа хёна приземлившуюся на него ядрёно-малиновую бумажку-конфетти, — это тебе, кстати.       Гук вручил старшему притащенный свёрток, оказавшийся плотно упакованным в обёрточную тёмную бумагу маленьким подсолнухом на крепкой ножке.       — Не совсем съедобное, — на всякий случай уточнил он.       — И не живое, не убежит? — в тон Чонгуку спросил Хоуп и перевёл внимательный взгляд с подсолнуха на тонсэна.       Признаться честно, он до сих пор слабо верил, что перед ним стоял Гукки, не являясь очередной игрой его не выспавшегося воспалённого воображения, что стабильно вытворяло на неделе всякие выкрутасы, частенько подменяя незнакомые лица на одно — с недавних пор — нужное. Но нет, это действительно был его Чонгук — от него пахло свежими чернилами, полиролем для мётел и морским бризом так любимого младшим Пусана. И улыбался он хитро и нежно, а касался в своей обычной непринуждённой форме, вроде как и не сцепляясь ладонями, но постоянно трогая и напоминая о себе, ненадолго восполняя желание тактильного контакта.       Старший это как никогда понимал и потому ничего не говорил, едва заметно подступая ещё ближе.       — Берёшь ли ты на себя ответственность стать моим законным похитителем, Чон? — Хоуп шутливо склонил голову.       Ему очень хотелось сбежать с учёбы уже давно, но всегда находились причины, лишь сильнее затягивавшие его в пучину школьных дел. Однако, стоило увидеть этого сумасшедшего парня спустя несколько недель вынужденного дистанцирования и чуть не сбить его с ног, как усталый взгляд тут же мягко заискрился, а напряжённые морщинки на лбу разгладились. Хосок прошептал одними губами благодарность за всё: за цветок, за начало вечера, за кражу. Раз они решили уходить, то делать здесь больше было нечего. В конце концов, стоило попробовать добавить немножко безотвественности и совсем ещё немного импульсивности в свою обыденную жизнь. Но это не сейчас. Сейчас — украдкой поглядывать на Чонгука, сжимать между пальцами летний солнечный цветок и самому нести с собой немножко тёплой осени, оставляя за спиной тепличные стены.       Тропинки замкового двора, ведущие к Чёрному озеру, пропахли осенней листвой. Тепло, поднимающееся от прогретых уходящим солнцем камней, смешивалось с запахами уже прохладной воды, со сдобным духом выпечки, исходящим от пуффендуйца, и сладкой ваты, летавшей сегодня повсюду. Вечером на крючья, вбитые по бокам от аллеек, запрыгивали аляповатые фонари, из школы высыпались толпы учеников, желая насладиться последними погожими часами, девчонки собирали куцые букеты.       — Я рад, что ты согласился, хён. И ещё я, — младший аккуратно обхватил чужую ладонь своей, крепко сплетая пальцы, — скучал.       Поведя носом, Хосок в сотый уже раз задохнулся от слов младшего в многообразии запахов и немного нервно оглянулся на небольшие клумбочки цветов. В конце сентября давно уже отцвети маки, но всё ещё радовали полевые соцветия, проклёвывающиеся в саду каждое утро. Там были мелкие ромашки, горицвет и ещё столько цветов — о названиях которых Чон старший, любивший вообще-то травологию, никогда даже не задумывался, — связанных между собой и, наверное, несущих какой-то смысл на языке цветов. Хоуп старался выбросить из головы всю символичность и, мягко высвободив свою руку из тёплых пальцев Чонгука, быстренько нарвал младшему небольшой букет. Он, на самом деле, тоже чертовски соскучился по своему любимому, и так-то единственному, сталкеру и топтался теперь рядом с ним почему-то отчасти нервно — так у него было во время каждой встречи с младшим.       — Знаешь, я чувствую себя недобитым романтиком, которому всё время талдычат, что к девушкам нужно идти с цветами и обязательно через окно. Если ты вдруг чего-то такого тоже хочешь, то можешь забраться, например, в сарай для мётел, а я брошусь к подоконнику и вручу его тебе по всем правилам.       — Это ты что.. — Чонгук в недоумении поднял брови, — ты обозвал меня девчонкой и нарвал мне букет?       От растерянности он даже потерял обычный свой запал и неловко обнял цветы. Получать такое от мужчин было немного странно, что уж говорить о подобных знаках внимания от того, кто тебе нравился. Но тронут и растоплен Чон, конечно, был, как пласт мороженого на солнце.       Мысли из чернявой головы Гука унеслись со скоростью выпущенного на свободу снитча, оставив после себя звенящую пустоту. Странно для самого себя смутившись, он вновь поймал Хоупа за ладонь, потянул за руку к себе и мягко прижался губами в край его улыбки.       — На букеты так обычно реагируют? — встретившись с хёном взглядом и немного нервно встряхнув головой, гриффиндорец разжал пальцы и указал свободной от букета рукой на видневшийся впереди берег Чёрного озера.       — Пойдём? Там должно быть ещё тепло.       — Тепло... — Хосок рассеянно дотронулся пальцами до уголка рта. У тонсэна были тёплые и чуть шершавые губы, за которыми хотелось потянуться почти на инстинктивном уровне, и парень вдруг до одури счастливо улыбнулся, двинувшись следом за таким шумным и слишком живым младшим. Рассмеявшись, Чон старший уселся на один из валунов, окружённый спящими в такой поздний час клумбами.       — Замок оживает к ночи, — совсем не любитель тёмных коридоров, в которых любой шум с наступлением сумерек становился едва ли не порталом в другой, таинственный мир, Хос украдкой ёжился, разглядывая тёмные силуэты шпилей на фоне сине-фиолетового неба. Метеоритный дождь, прошедший над магловскими городами несколько дней назад, над волшебной частью земель пролетал запоздалыми звёздами. Те редко проносились мимо сонно мерцающих своих сестриц, заставляя детей, ещё гуляющих по двору Хогвартса, восторженно указывать в небо пальцами, а самого пуффендуйца, уже вышедшего из возраста пряток, но не растерявшего восторженности, щуриться. По закону вещей, на падающие звёзды нужно было загадывать желания, но парень просто улыбался, изредка переводя на них взгляд с лица Чонгука. У старшего было всё, загадать было нечего. Он похлопал по камню возле себя, приглашая гриффиндорца сесть.       Уперевшись сухой ладонью в потрескавшийся валун, Гук приземлился рядом со своей напастью и, не удержавшись, провел пальцами по его щеке, убирая с лица отросшую прядь волос. Ему нравилось просто дотрагиваться до Хоупа, разговаривать с ним о какой-то ерунде и искренне улыбаться так, чтобы сводило щёки от непривычки. Несмотря на давно залёгшие в уголках рта морщинки, столько поводов подолгу и счастливо морщить нос, смеясь, ему не давал больше никто.       Хосок вспомнил о подаренном ему свёртке и с интересом развернул — внутри пряталась бутылка огневиски, и парень ткнул тонсэна коленкой в бедро. Понимающая улыбка коснулась пухлых губ и старший указал на тропку, ведущую к самому озеру. Она не обещала веселья и потоков людей, вырвавшихся из душного замка к началу ночи, и могла предоставить парням необходимые тишину и уединение.       — Идём туда. Виски так виски, — Хоуп погладил мальчишку по венкам на тыльной стороне ладони кончиками пальцев, — ты просто обязан будешь выпить хотя бы треть стандартной бутылки. Хочу посмотреть на это.       Чон поднялся с удобного камня и протянул тонсэну руку. То, как тот мог бы вести себя подвыпившим, и правда не давало теперь пуффендуйцу покоя, и в нём играл то ли интерес естествоиспытателя, то ли томное ожидание чего-то запретного с приставкой "а вдруг".       — Хён! — громким шёпотом возмутился Чонгук, сжимая ладонь старшего холодными пальцами.       Бегом преодолев пару метров, пока под ногами не захрустела мелкая галька, Гук оглянулся на Хоупа. Деревья надёжно защищали от слабого ветра, пусть у воды было прохладно и по-ночному свежо. Пахло морем, но не так, как у настоящего моря в Пусане — солёновато-йодный, немного металлический воздух хранил что-то тёплое и совсем человеческое, запах мокрых камней, и ещё отголоски шума проплывающих где-то на дне морских обитателей местного озера. Крепче сжав ладонь Хосока, младший потянул его за собой к прикорнувшему почти у самой воды бревну. Тот почти полностью зарос то ли мхом, то ли тиной, а свет единственного ближайшего фонаря почти на него не попадал, зато отблесками отражался на спокойной водной глади.       Почему-то именно сейчас Чонгук остро почувствовал себя удравшим на ночь из дома подростком, делавшим что-то дурацкое с оглядкой и пытавшимся придушить говорящий внутри здравый смысл, но ни капли ни о чём не жалевшим.       Смешливо наморщив нос от ассоциаций, Гук сощурился в сторону старосты жёлтого факультета:       — Начинай ты. Я пока придумаю, как буду выкручиваться. Или завтра извиняться совами.       Хосок, ни на секунду не задумавшись, открыл пробку заклинанием и прильнул к горлышку. Выпив терпкого напитка и насладившись вызванным им жаром в груди, старший передал виски гриффиндорцу:       — Три больших глотка, и скажи мне первое, что тебе приходит на ум, — Хоуп, кажется, был вполне готов и откачать пьяного мальчишку, и завалиться рядом с ним на траву, если домой тот идти не захочет.       Получив в руки бутылку со стёршейся наполовину этикеткой, Гук задумчиво на неё посмотрел, но знал, что всё равно выпьет. Жутко азартный даже по пустякам, он цеплялся за любые условия споров, не любил проигрывать, и поэтому посвящал себя этому занятию с полной самоотдачей. Ещё немного поболтав ногами так, что пятки бились о близкую сейчас воду, гриффиндорец сощурился на озеро, похожее на гофрированную бумагу из-за едва ощутимого ветерка. Что-то в бутылке плеснуло в унисон с накатившей на берег волной и прокатилось по горлу. Виски, неприятно обжёгший рот от первого же глотка, заставил покрепче ухватиться за холод свалившегося когда-то ствола дерева и тряхнуть стриженой головой — для парня, что очень интересно покачивался от одного только запаха, это было не то подвигом, не то крайней степенью идиотизма, но Чонгук улыбчиво отсалютовал бутылкой пространству между гудящим озером и Хосоком, сидящим рядом, и сделал отмерянные ему два глотка.       Озеро покачнулось перед глазами. Рассеянно нашарив бревно донышком бутылки, Чон со стуком поставил её и сжал дерево обеими руками. Оказывается, если запрокинуть голову, даже небо начинает пошатываться, а последняя падающая звезда выписывает несколько дуг, прежде чем ринуться куда-то за горизонт. И почему-то покачивающемуся вслед за озером Чонгуку показалось, что падающая звезда — это вообще-то неплохой повод. В смысле... не то, что бы сегодня парни ещё не видели падающих звёзд или они были хуже этой, чтобы стать поводом, просто последняя — это вроде как символично.       —Хён, — вдруг вскинулся мальчишка, радостно улыбаясь, — а я тебя...       А он его. Уткнувшись лицом в ладонь, младший закашлялся от дерущего горло послевкусия.       — Ты меня? — автоматически тихо переспросил Хосок и вытащил бутылку из руки Гука.       Чон старший вновь приложился к горлышку и едва не сплюнул жгучую жидкость. Пить ему не хотелось, хмелел он плохо, но не оставлять же тонсэна в одиночестве в этом занятии. Вернувшись к бутылке ещё на пару заходов, Хоуп передернулся и потёр ладонями лицо.       — Надо было взять хоть что-то пожевать, бутылки на двоих слегка многовато, — он подставил виски Чонгуку под ладонь, — и ты мне, Гукки, кажется, тоже, — несколько глаголов на выбор, которые не сказать, что должны были быть озвучены.       Он на долю секунды сверкнул смущённой улыбкой и спрятал покрасневшее лицо, уткнувшись младшему в плечо.       Чонгук широко улыбнулся, покачивая в руках бутылку, в которой вяло плескалось самое дряное пойло, что он только пробовал. И наверное, во многом благодаря ему, сейчас парня можно было назвать чертовски счастливым человеком, наплевав на все не загаданные звёздам желания, обрывочный шум в голове и мысли настолько путанные, что даже сам Чон не пытался в них разобраться, просто глотая напиток и передергиваясь от колючих мурашек, взбирающихся вверх по спине от близости любимого старшего. Отставив бутылку подальше, гриффиндорец провёл по лицу холодной ладонью и посмотрел на пустеющий школьный двор сквозь пальцы.       Где-то, как будто далеко-далеко, шумели волны.       — Хён, — Гук покачнулся на месте, целуя его макушку, спускаясь нежными прикосновениями по трепещущим ресницам к пухлым, слегка приоткрытым губам, и ниже; целуя тонкую ключицу, выглядывающую из-под красного — Чонгукова — шарфа, и прижимаясь дрожащими губами к ямке на тёплой шее — его дыхание прошло вибрацией, заставив вздрогнуть; целуя в шею и медленно проводя кончиком носа до самого уха, чтобы замереть так и не шевелиться, вдыхая запах любимого хёна приоткрытым ртом.       Еле уняв вереницу мурашек, которые волной обхватили всё его тело, будто бросили в низ живота тугой горячий ком, Хоуп с трудом вдохнул. Надвигающаяся ночь, кажется, застыла вокруг них, удивлённая и растерянная не меньше, чем околдованный лёгкими прикосновениями парень. Вдали уже затихли разговоры и смех, ветер не трогал проржавевшие фонари.       Хосок облизнул губы. Прохладный воздух, спиртное, поцелуй — ему даже не хотелось знать, от чего они вдруг стали сухими, пока в голове легко-легко покачивалось что-то совсем невесомое.       — Я хочу, чтобы у меня были доказательства утром, когда я проснусь, а проснёмся мы явно не вместе, что это действительно было, — старший повернулся к Чонгуку. Чуть хмельной, ночью он казался ещё притягательнее, ближе. Повинуясь скорее инстинкту, чем каким-то разумным мыслям, Хоуп приблизил к его лицу своё и мягко дотронулся до губ тонсэна поцелуем, совсем невинным для того, что сейчас творилось у него в голове.       — Укуси, — прошептал он, почти не отрывая губ, — шея, слева. Ты же знаешь.       — Знаю, — Чонгук прижался горячечным лбом ко лбу теперь уже точно своего парня, пытаясь унять сбивающееся от одного только его шёпота дыхание. Может быть, это всё алкоголь, может быть, слишком личная, разделённая на двоих ночь, но ему было мало укуса в шею. Ему было мало ускользающего до сегодняшнего Хосока и прикосновений к его телу, и слишком мало оставшегося до отбоя времени.       Жадно скользя взглядом по лицу Хоупа — смуглому, удивительно подвижному, с едва заметными складками в уголках рта — Гук не мог на него насмотреться и бездумно дотрагивался губами до переносицы, сомкнутых в наслаждении глаз, родинки на холмике верхней губы.       "Ты же знаешь, — билось в хмельной голове. — Ты знаешь".       У самого Чонгука складывалось впечатление, что не знает он ровным счётом ничего, но это не мешало прижаться губами к шее, чтобы грубовато оттянуть кожу и стиснуть её зубами. Дурея от близости хёна, Чон мягко провел по месту укуса языком.       — Не отпускай меня вообще, — прошептал он, цепляя зубами нижнюю губу Хосока, припухшую от поцелуев. — Я бы хотел проснуться с тобой. Ты же знаешь.       — Твою мать, — Хоуп потянул прохладный воздух сквозь зубы и мотнул головой, постаравшись таким незатейливым способом привести в порядок её содержимое. Получилось из рук вон плохо, и в голове пульсировал уже совсем не алкоголь, а навязчивые и периодически возвращающиеся мысли о тонсэне рядом и о том, что без определённых частей гардероба его хотелось сейчас видеть гораздо больше, чем в них. Постаравшись совладать с собственным севшим голосом, староста встал и протянул Гуку ладонь, ловя его за запястье и заставляя подняться.       — Идём обратно, пока Филч не вышел на охоту. — Чон легко поцеловал младшего в середину ладони и потянул к замку. На середине пути он замялся, смущённо оглядываясь на мальчишку и, словно выстрелом, пронзил Чонгука навылет. — И я бы очень хотел проснуться вместе и больше уже не отпускать тебя.       Гриффиндорец был выше почти на пол-головы, и Хоупу пришлось слегка приподняться на носочках, чтобы поддеть носом его подбородок и прижаться к губам в осторожном поцелуе. Тонсэн пах ветром и чем-то неуловимо-ледяным. И дышать этим запахом сегодня Хосу хотелось куда больше, чем тёплой гостиной Пуффендуя. Чонгук, с щемящей сердце нежностью заглядывая в глаза старшего, будто стараясь запомнить его именно таким — осмелевшим от хмеля, с припухшими губами и взглядом, которого Гуку пришлось добиваться пару учебных лет, выпалил с убийственной простотой и искренностью:       — Я люблю тебя, хён, — и углубил поцелуй, притягивая разомлевшего старшего ещё ближе.