Алый

***

Детство своё Шинки вспоминает редко. В нём нет ничего приятного, особенного, яркого. Единственное красочное пятно, выделяющееся среди серой массы пустых образов — его знакомство с будущим сенсеем, Сабаку но Гаарой. Но даже оно постепенно забывается. Шинки был слишком мал, слишком глуп, слишком увлечён новой, такой спокойной, жизнью. Со временем и от этого дня остаются только смутные наброски чувств: страх, который почти сразу прошёл, восхищение перед этим аловолосым человеком, до сих пор его не покинувшее. И удивление-радость-счастье, когда отец обнял его. Всё. Годы идут. Шинки хотел бы сказать, что меняется, но, в общем-то, сравнивать не с чем. Но он четко знает, что в Суне… хотя нет, рядом с Казекагe (Ками-сама, этот человек ещё и правитель Великой деревни) ему хорошо. Должно же быть. Как по-другому? Он родился в грязи и крови, и быть приемным сыном – лучшее, о чём можно только мечтать. Что же, черт возьми, не так, что тебе не нравится. Шинки-из-воспоминаний гордо хвастается успехами, восторженно ловит редкие улыбки, и тихо, всей своей маленькой, тщедушной душонкой ненавидит то, как много Сабаку но проводит времени за бумажной работой. Ненавидеть он уже умеет хорошо, а любить – ещё не очень, но он старается, честно. Из-за синяков под глазами отец становится похож на енота. Шинки мальчик добрый, и животных любит, а енотов почему-то нет. Отец как-то раз оброняет, что в детстве он не спал вообще. Рекорд Шинки – четверо суток. К исходу вторых появляется ощущение, будто голову стискивают железным обручем, и никакая чакра уже не помогает. К середине третьих случаются судороги, и он задумчиво рассматривает свои трясущиеся конечности. Но бежать бессмысленно, и сны неизбежно приходят, и он падает, падает, падает в эти пучины из страхов и желаний. Там, во снах, Казекаге как-то незаметно из «отца» превратился в «Гаара-сама», а после — в простое тихое «Гаара», которое Шинки со стоном в своей комнате в подушку шепчет. Но в его присутствии, конечно, Шинки сказать такого не осмелится. Нет, нет, ни за что. Он лучше выйдет безоружный против вражеской деревни или позорно сбежит в нукенины. Лишь бы дальше. Чтоб не было так горько, и больно, и одновременно с этим хорошо. Шинки в который уже раз радуется, что его бледная кожа вообще не способна краснеть. Хотя, а есть ли у него совесть, чтобы испытывать стыд? Есть ли право на это всё? Нет, конечно, нет, он знает, что нет, но всё равно чувствует. Любит. Хочет больше, чем ему дозволено. Гаара, к счастью, ничего не замечает — ни взглядов долгих, ни тона особенного, ни того, с каким выражением лица Шинки выпроваживает очередную фанатку Казекаге из резиденции. Йодо, может, что и знает, но у неё своих дел невпроворот — миссии в Лист постоянные, бесконечные (иногда Шинки кажется, что, будь её воля, она бы там и осталась). Арая в принципе не предназначен для каких бы то ни было отношений и мыслей о них, характер совсем другой. Беспокойство доставляет только Шикадай — чертов Нара наблюдателен, но мыслями своими делиться не спешит — только хмыкает иногда, да смотрит как-то странно. Но и не досаждает выше меры, а если уж и начинает перегибать палку, то сестра быстренько его одергивает. Нара такой Нара. Остальные же… В Суне Гаару уважают все, влюблен каждый пятый, а некоторые особо пронырливые девицы пытаются строить ему глазки. "Ах, Га-а-ара-са-а-ама" – сплошное "а" и никакого стыда, будто им такое можно. И хоть Шинки знает, что шансов у них никаких — Казекаге успешно держит личную оборону от всяческих посягательств уже двадцать лет — но от этого сжимается сердце. И, как бы он ни старался, Шинки не может убедить себя, что не знает причины.