Охота на Арлекина, или тройное сальто над костром. Бонус

      Он, как всегда, появляется с вызывающей зубовный скрежет пунктуальностью, останавливается возле лавочки и ищет глазами наши окна. Затем достает мобильник и набирает номер. В недрах квартиры Shandmaul залихватски поет о черте и бравых выпивохах. Мой названный братишка такой романтик… — Иду, иду! — Саринэ, которому следующие пару часов предстоит быть просто Сашей, запрыгивает в легкие затасканные кроссовки, продевает руки в рукава пуховика, хватает шапочку и, не надев, выскакивает из квартиры.       Виктор продолжает с недоумением смотреть на окна, но я знаю, что его память никогда не перешагнет того порога, который хранит воспоминания о том, как часто он стоял на этом самом месте, где сейчас стою я, и смотрел на тихий бульвар. Когда он приходил ко мне… Саша выскакивает из подъезда и, плюя сразу на все правила дорожного движения, перебегает проезжую часть и радостно скачет по сугробам к Виктору. По мере его приближения, Виктора все меньше перестают занимать раздумья о дежавю, а лицо его принимает самое неодобрительное выражение. Сашка, довольный как слон, стоит перед ним в мокрых до коленей джинсах.       Виктор всплескивает руками и начинает застегивать тому пуховик, стаскивает с себя колючий (я хорошо это помню) шарф и дважды обматывает тощую Сашкину шею. Вот он отбирает шапочку и нахлобучивает ее на голову «безмозглого сингапурца» — Виктор так идентифицировал национальность нового знакомого. Его мысли с самыми красочными эпитетами доносятся до меня с непозволительной громкостью. Хохочущего Саринэ хватают в охапку и силой волокут пить горячий чай с малиновым вареньем, дабы тот не умер от воспаления легких. Как его будут отогревать в кровати, он с детской непосредственностью расскажет нам позже. Независимо от нашего желания или нежелания выслушивать пикантные подробности. — И не надоедает тебе над ним издеваться? — бормочу я себе под нос, адресуя сказанное легкомысленному божеству. Однако же, мысль о том, что Виктор счастлив с взбалмошным Саринэ греет мне душу. — Не обращай внимания, ребенок проспал четыреста лет, — раздается над ухом. — Пусть резвится. — Рассвет скольки цивилизаций видел «ребенок»? — спрашиваю я со смешком. — А, впрочем, это даже забавно. Человек против божества. Виктор — всегда представлял собой образчик исключительного упорства… Он даже сейчас пытается вспомнить… — Ты жалеешь? — я вздрагиваю от удовольствия, когда зубы нежно прикусывают ушную раковину. — О том, что стер наше с ним прошлое? — уточняю я. — Отнюдь. Оно было прекрасным, но ему не суждено было стать будущим. В тот самый миг, когда меня украли… Пушистый домашний халат сползает с плеч. Тела соприкасаются. — Я сломал твою жизнь. — Да, — я поворачиваюсь лицом к Айдэ. — И, конечно, не раскаиваешься в этом. — И не подумаю, — он властно берет меня за подбородок. — Я не монах, чтобы каяться. Мне вовремя напомнили, что я — бог войны, а не церковный инвентарь. А Эишар… Я с наслаждением включаюсь в интереснейшую игру языками и прерываюсь лишь затем, чтобы спросить: — А вот интересно, кто из вас любит меня больше? Ты говорил, что именно шаман заставил тебя увидеть во мне нечто большее, чем вещь. Айдэ прищуривает золотые глаза: — Ты лукавишь, твой вопрос уже содержит ответ, но на самом деле… — На самом деле… — я провожу языком влажную дорожку от его груди к шее. Скорость наших движений неуловима для человеческих глаз. Под моей спиной оказывается истоптанный зеленый коврик, а колено Айдэ раздвигает мои бедра. — Я уже давно не различаю себя и Эишара. Может быть, он уже уничтожил расчетливого Айдэ, забрав себе его силу и бессмертие. — Это был бы логичный финал для такого злого и коварного существа, как Костегрыз… — Неужели? — он поднимает бровь. — Нет, Айдэ никуда не делся, — решительно заключаю я, обхватывая его бедра ногами. Томное сладкое ощущение соединения… Мое тело больше не считает нужным сдерживать стоны удовольствия. Енакарра совершенно не против того, что в момент апогея его шелковистые, изумительно длинные волосы оказываются намотаны на мой кулак. — Пьеро сделал тебе довольно дрянное одолжение. Полное перерождение лишило тебя возможности расширять спектр получаемого наслаждения. — А я рад, что он исправил то, что натворили коновалы Абируса. Я не хочу быть тем, кем не являюсь на самом деле. Здоровое и правильное тело более чем согласуется с моей системой жизненных ценностей. — Пьеро назвал бы тебя ханжой, — Айдэ подсовывает руки мне под лопатки и колени, поднимает и переносит на диван. — Ему новое тело нравилось больше старого. Хотя и не так, как за два до того. — Прости? — я так удивлен, что даже привстаю на локте. — Он был доставлен к нам человеком, — поясняет Айдэ. — Но человеком он изначально не являлся. — А кто же он? — хмурюсь я. — Сложно сказать, — даже под действием препаратов он не спешил раскрывать свою подноготную, однако, в медицинских отчетах указано очевидное отличие его физиологии от людской. Ты тоже отличался, но в гораздо меньшей степени. Тело Грейса Дейи, судя по всему, перекраивалось неоднократно. А когда я пытался читать его мысли, то мне всегда казалось, что по моей коже ползают какие-то серые насекомые… — Брр! — передергиваю плечами. — Тогда мне отчасти понятно, почему у него такой характер. Зря мы оставили его с Эдвиком. Как бы не случилось беды. — Саринэ уверяет, что королю ничего не грозит, — говорит Айдэ. — Более того, он настаивает, что именно эта вероломная и хитрая скотина, как никто, будет стоять на страже интересов Его Величества.       Я скептически хмыкаю. Заверения в провидческом даре Саринэ не могут переломить некоторые мои сомнения. — Если я когда-нибудь узнаю, что он навредил Эдвику, — угрожающе говорю я. — То мы всегда можем развести небольшой костер на центральной городской площади, — весело подхватывает Костегрыз. — Прекрасная идея, — соглашаюсь я, перекидывая ногу через растянувшегося на диване Айдэ, и одариваю его недвусмысленной улыбкой. — Ты ненасытен, — довольно констатирует он. — Но с другой стороны, каким еще быть богу любви? *** — Вы, как всегда, прекрасно проводите время, — от души смеется Саринэ, перепрыгивая через клочья пены на полу. — Он по-прежнему поджигает все вокруг себя на пике экстаза? — Уже через раз, — утешительно говорю я, возя шваброй по полу там, где недавно стоял диван. Бренные останки оного я отнес на свалку за полчаса до возвращения брата. — Он учится себя контролировать. И ужасно расстроился из-за этой старой развалины. — Ты ему рассказал, что Эишар спал на шкурах? — И даже сказал, что на них было мягче и приятнее, чем на этой скрипучей дыбе. Но он и слушать не желал. — Да, со своей стороны могу сказать то же самое, — улыбается Саринэ, щелкая пальцами. — Надо было тебя подождать, домовенок, — я швыряю швабру в угол и щупаю кончиком тапка идеально чистый и сухой паркет. Саринэ заглядывает в кухню. — Такая нерациональная трата времени, но они ужасно милы, когда спят. — Через век — другой, он и от этой привычки избавится, — со знанием дела говорю я, проскальзывая на кухню, чтобы поправить подушку Эмиля — он был счастлив обрести прежнее имя. — Кстати, все забываю поблагодарить, что ты отбил его прежнего любовника… Он совершенно не подходящая компания. — Ты считаешь неподходящей компанией для своего Эмиля любого, кто не оскоплен. — А я не прав? — Тебе хотя бы хватает мозгов, не демонстрировать свою ревность открыто, — снисходительно одобряет Саринэ. — В отличие от Виктора, — парирую я. — Ах, ему простительно, — Саринэ берет в руки чашку с холодным чаем, — он всего лишь смертный. Человеческие слабости, знаешь ли. — И когда ты намерен их искоренить? — интересуюсь я. От чашки в руках Саринэ начинает идти пар. — Чай нельзя разогревать. Он не отвечает, поднося кружку к губам. Я терпеливо жду ответа. Братишка знает, что терпения у меня хватит на пару столетий. За время службы в Ордене Инквизиции я в совершенстве овладел данным навыком. Он, не спеша, пьет чай. — Не знаю, — отрывисто говорит Саринэ, возвращая кружку на стол. — Это пока нерешенный вопрос. — Ты не хочешь? — удивляюсь я. — Не во мне дело, — он качает головой. — Я был бы счастлив разделить с ним вечность, но, боюсь, что он… — Не смеши меня, брат мой! — тоном опытного демона-искусителя говорю я. — Ты во всем Мироздании не найдешь смертного, который отказался бы от бесконечной жизни. — Но бессмертны ли мы на самом деле? — усмехается Саринэ. — Или просто способны жить много дольше других? Что знаем мы о мире за пределом плазмы? Кто мы? Ты думал об этом? — Мы — боги, — безапелляционно отвечаю я. — Мне достаточно этого знания. — И тебе достаточно твоей памяти, — едко вставляет Саринэ. — Представь себе, — пикировка между нами набирает обороты.       Саринэ наклоняется над спящим Эмилем и перебирает тонкими детскими пальчиками его черные шелковистые волосы. Я сжимаю челюсти и кулаки. — Где ваша хваленая выдержка, Ваше Преосвященство? — продолжает дразнить меня брат, бесстыдно обводя подушечкой указательного пальца ушную раковину МОЕГО Эмиля. — Ну, я ведь еще не оторвал тебе руки, мой драгоценный рисковый братишка, — моя улыбка больше напоминает оскал. — В этом и проблема, — вздыхает Саринэ, — бог должен быть бесстрастным. — Значит, это — Эишар, — меня начинают изрядно раздражать философские изыскания брата. — Какой-то жалкий шаман? — скептически фыркает Саринэ. — Ты мог одной мыслью раздавить любое проявление его сознания. Если бы захотел. Но вместо этого ты кинулся в пучину страстей с такой радостью, что забыл о своем долге. — Если тебе понравилось валяться куском сушеной плоти и периодически делиться кровью, — холодно говорю я, — ты всегда можешь вернуться ТУДА. Правда, придется объяснять твоему любовнику, что холодная гробница больше тебе по нраву, чем его жаркие объятия. — Еще чего! — взвивается Саринэ. — Я всего лишь пытаюсь объяснить тебе, Квадратная ты Шапка, как Эмиль говорит, что неразумно продолжать совершать те же ошибки! — Если ты о толпе, которую мы наклепали за время нашей миссии, то Дейи позаботится об этом… — Кому-то повезло, он останется в живых, да еще получит вечность и бога в придачу, — жестко перебивает Саринэ. — Другие же умрут, потому что мы были глупы и совершали ошибку за ошибкой. Это наша «справедливость», Айдэ? Почему мы поступаем так? Я подхожу к брату и обнимаю его узенькие плечики. — Потому что мы можем. И именно это отличает богов от всех остальных людей. Все проще, чем ты пытаешься придумать. Я знаю, почему ты не хочешь сделать его своим окончательно. Ты боишься, что честный, смелый и наивный человек станет подобным нам. Мне, бессердечному и сумасбродному, тебе до омерзения расчетливому, Эмилю… нет, Арлекину — ожесточенному, балансировавшему по краю безумия и совершившему, в итоге, свое тройное сальто над божественным костром, на который собственноручно возвели его мы с тобой. Безумец найдет свое место, среди таких же, как он. А тот, чья душа чиста и пока еще невинна… — Рискует ее лишиться, не выдержав гнета всесилия, — заканчивает Саринэ. — Ну что же, — грустно вздыхаю я. — Приходится выбирать между наслаждением кратким мигом счастья скоротечной человеческой жизни или вечностью с любимым, который рискует превратиться в бессмертное чудовище. — Верно, — тоскливый вздох брата. — А может быть, напротив, он обратит божественную силу на добро, — разглагольствую я, стараясь, чтобы голос звучал как можно равнодушнее. И чем больше я в этом преуспеваю, тем ярче загораются глаза воодушевленного Саринэ. — Но, конечно, это все очень неточно и нужно многое обдумать, — завываю я унылее деревенского регента. Братишка энергично вырывается и, кажется, всерьез намерен прямо сейчас бежать к Виктору, дабы осуществить свои кровосмесительные намерения. — В конце-концов, ты из нас троих — бог мудрости, — делаю контрольный, как говорят здесь люди, выстрел в мятущееся сердце Саринэ. — Тебе решать, достоин ли Виктор нести такую… килограмм пятьдесят есть в тебе? Ношу. — Он добрый! И благородный! — верещит Саринэ уже из прихожей.       Удовлетворенно потирая руки, я сажусь на пол и устраиваю голову на краешке подушки Эмиля. Теплое дыхание спящего щекочет мне лоб. Как хорошо… Как хорошо, что у всех этих сомневающихся, рефлексирующих юных богов есть действительно мудрый, дальновидный и авторитетный я, который всегда направит какого-нибудь дурня на путь истинный.       Эмиль вздыхает во сне и обхватывает меня за шею, словно дитя плюшевую игрушку. Я не шевелюсь, сосредотачиваясь на поиске его разума. По моему телу пробегает сладостно-восхитительная дрожь ментального слияния. Оно столь же приятно, как и слияние с телом физическим и даже чуточку больше… Много больше. Я явственно чувствую возбуждение. Что бы ему там ни снилось, в его сне определенно кое-чего не хватает… Меня. И самое время это недоразумение исправить.