То, что нужно

      Он думал, это навсегда. Смех, сплетенные пальцы и ощущение небывалой легкости на сердце — будто прошлое больше не тяготит, будто кровь и слезы больше не имеют значения. Маленький измученный ребенок потерялся во тьме, но Дазай, такой ласковый и нежный, взял его за руку, опустился на колени, погладил по мокрым щекам своими тонкими пальцами и сказал: «Все будет хорошо. Я рядом». И Ацуши поверил, упал в его объятия, поддался ласке рук и губ и наконец-то нашел свое пристанище. Вот он, его дом. Мужчина — кто бы мог подумать! — подаривший ему веру в себя, не оттолкнувший его и даже полюбивший, искренне и отчаянно.       Дни наполнились жгучим счастьем — ведь все было впервые! Неловкие поцелуи, прикосновения, походы по магазинам и готовка ужина вдвоем. Разговоры до полуночи. Нежные улыбки, глупые, но такие чистые и светлые. К такому свету хотелось тянуться. И Накаджима заключал в объятия, вел губами по шрамам, терся щекой, вгоняя Осаму в краску, но позволяя коснуться себя под ребрами, там, где белели ожоги, что когда-то полыхали огненным цветком боли. Как приятно было слышать срывающееся с чужих уст «люблю», как страшно было разводить колени и чувствовать на себе изучающий взгляд красно-карих глаз, наблюдающих за каждым его вздохом, ловящих всякое движение головы, рук и вздымающейся груди.       — Ты прекрасен, — говорил он, шептал, и в этом шепоте крылась истина — и Ацуши верил. И страх отступал.       Он думал, всегда можно будет подползти сзади на футоне, наброситься на спину с объятиями и повалить, громко смеясь и терпя нещадную щекотку, следующую ответным ударом. Гладить губы кончиками пальцев, обжигаться чужим дыханием и чувствовать: «Да. Этот огонь горит для меня».       Отчего-то все хорошее заканчивается слишком быстро.       С каждым днем становилось все меньше вдохновенных воодушевленных бесед, и поцелуи были не так сладки, и страсть начала сбавлять свой пыл. Накаджима наслаждался этим тихим покоем, когда Дазай напевал себе под нос коротенькие мелодии, занимаясь каким-нибудь делом, и прижимался к нему сзади ненавязчиво, сцепляя руки на животе, тепло дыша ему в плечо, но скоро отпуская, чтобы самому взяться за что-нибудь полезное. Они больше не ходили в душ вместе. Ацуши был слишком скромным, чтобы говорить о близости, но если раньше его неуклюжие попытки намекнуть поощрялись, то теперь они вовсе оставались без внимания. Поцелуи глубокие, затяжные, снизили свою планку до сухих и коротких — в губы, в щеку, редко в шею, и пусть ночами Накаджима непременно был в объятиях чужих рук, бинты Дазая вновь укрыли его тело от него. Непреодолимый барьер. Считанные миллиметры ткани — и бесконечная пропасть между ними.       Но он все еще хотел целовать изрезанные запястья и жаться к обнаженной влажной от следов их любви коже — разве для исполнения этого желания так много нужно?       Ацуши в глубокой тоске смотрел, как Осаму работает, подавал ему кофе с тонкой дружелюбной улыбкой — совсем не влюбленной, совсем не как в самом начале — прикрывал на заданиях, прекрасно зная все его выходки и трюки, готовясь подыграть или подсобить в любой момент. Но где их прогулки в скверах и парках? Где фестивали в юкатах, вечеринки в клубах, посиделки в барах? Накаджима даже будто бы смирился с тем, что больше нет того огня, но его пугало отсутствие даже самой маленькой искры между ними. Чувствовал ли он вообще что-нибудь? Не сон ли это был? Не обманывал ли он его? Но они с Дазаем вновь и вновь ложились в одну постель, и с ним было тепло — это ли не ответ на его вопросы? И все же... парень будто упускал что-то важное. И не хотел однажды потерять это насовсем, хотя и не знал, как покрепче ухватиться и удержать это, чем бы оно ни было.       В один из серых будней Ацуши привычно вернулся в свою квартирку, куда не так давно окончательно переселился Осаму, но отчего-то... там все равно было до ужаса одиноко. Он стянул с себя обувь, развернулся, намереваясь включить свет, но в вечерней полутьме, в глубине комнаты горели огни — небольшие свечи на полу, низком столике и кухонной тумбе. В их свете были видны рассыпанные повсюду лепестки роз.       — Прости, Ацуши, — Дазай показался из-за угла и подошел, беря его руки в свои, — так банально... Но я хотел сделать тебе приятно и решил, что вечер с вином и свечами — это то, что нам нужно. Иди ко мне.       Осаму распахнул руки, неловко улыбаясь, и Накаджима бросился в его объятия, крепко прижимаясь, счастливо жмурясь ему в плечо.       — Дазай, — нежный шепот, и мужчина отстранил его от себя, обхватил лицо руками, любуясь.       И глубоко, влажно поцеловал, утягивая по дорожке из лепестков меж свеч.