В мире напротив

Бетти Крокер была права и не права одновременно. Сообщение Хорусса она вполне могла принять за шутку дурного тона, если бы не его испуганный шепот, выражение лица и, в конце концов, извечная честность. Увы, судьба отметила преданного караванщика печатью невероятной порядочности: он не соврал и на этот раз. Да и встревоженность Аранеи только усиливало это подозрение. Кто же знал, что живой Скретч станет для Императрицы плодом ее страхов и переживаний, а для ее власти — возможным концом?.. Сердце женщины екнуло. На самом деле, в глубине души она всегда догадывалась, что земля-то под ее троном сырая, неустойчивая, что в любой момент может начаться настоящее землетрясение. Императрицы (в такой же степени замаравшие руки кровью) знают об этом: мечты о том, что однажды к ней явится какой-нибудь посланец из будущего и таинственно шепнет на ушко о том, что она, Кондесс, вообще-то, никакая не Кондесс, а та единственная и незаменимая, остались в далеком детстве. В настоящем был лишь вопрос: — Этот Скретч, он что, колдун? И правда, кто, как не колдун, мог бежать от смертной казни, выжить на сегодняшней Альтернии, так еще и вжиться в роль доктора настолько, что некоторые местные (или не местные горожане) стали принимать его за настоящего доктора и даже осмелились на восстание, когда одно такое восстание уже было подавлено, а мятежники жестоко наказаны? Колдун! Дьявол! Редкостный мерзавец! Аранея поморщилась. — Колдунов не бывает, — терпеливо объяснила она (ха, ей-то об этом заикаться). — И волшебства не бывает. Есть просто сила. Которая, кстати, ждет вашей аудиенции уже за дверями. Ее Высокомерное Снисхождение на секунду затаила дыхание. О какой такой Силе говорила ее верная помощница? — Да, конечно, пусть войдут, — протянула она, догадавшись, наконец, о чем вообще идет речь. Она ведь не глупая женщина. — Пусть войдут мои Зодиаки, мои ненаглядные сиротки, — и на этот раз говорила она уже ощутимо громче, так, чтобы ее услышали за дверями. Сказано — сделано. Они тут же противно скрипнули и отворились, а Бетти Крокер обеими руками схватилась за свой трезубец — так на нее подействовало предвкушение неминуемой победы. Ее победы, не иначе! И вот они — ее ненаглядные сиротки, много оборотов спустя, — перешагнули порог (сироток было ровно одиннадцать, но Императрице же захотелось, чтобы перед ней стояло непременно двенадцать) и вышли на свет. Какие они сейчас все взрослые, Бобже, как раз в том возрасте, когда молодежь не слишком мудра, но избежать подлых сюрпризов судьбы способна вполне. Жаль только, что такими сиротки предстали перед своей воспитанницей лишь сегодня, когда уже успели заметно окрепнуть, а строгость законов дворца — немного смягчиться. Не сразу к Кондесс вернулось самообладание. Чей-то сбивчивый голос уверенно затараторил ей о временах ее юности — поистине, это были сложные для нее дни. Много времени и сил было тогда потрачено на поиски отменных воинов, в то время как армия воинов средней руки пополнялась в разы быстрее, чем следовало. Столица хоть и бурлила жизнью, но слабела и как-то высыхала прямо на глазах, а набраться былого величия не имела возможности — так и оставалась моллюском без панциря. Промедление грозило крахом. Ее Высокомерному Снисхождению, как истинной правительнице Альтернии, пришлось отбросить все тонкие хитрости и перейти к прямым действиям. Ей нужна была сильная Империя, такая, чтобы безо всяких изъянов. Она помнила, как много оборотов назад нашла нескольких ребят (кого — на улице, а кого забрала у родителей и потребовала себе в услужение) и оставила их у себя. Зачем ей понадобилась такая обуза — этого уже и доверенные лица не знали: всех детишек хорошо устроить все равно не получится, а беспризорникам во дворце вообще не место. Особенно это «не место» касалось носителей ржавых кровей. Безобразная кровь всегда была такого свойства, что мораль окружения Императрицы не способна воспринять «безобразное» совсем. Ее подопечные жили в век особой жестокости, и с этим им приходилось считаться. Но немало времени прошло с тех пор, и сейчас хотя бы один низшекровка должен был входить в число Зодиаков, чтобы в будущем выполнить задание чрезвычайной важности. …И разве могла Бетти Крокер в тот миг не самодовольно ухмыльнуться? Она вдруг подумала с воодушевлением, что в сердцах ее подопечных накопилось столько ненависти к проклятым обидчикам, что сами подопечные больше не смогут освободиться от этого жгучего чувства, но, хорошенько отдохнув, непременно выполнят волю своей Госпожи. И тогда доктор Скретч проиграет, а его последователи умрут! Все-е!

* * *

Терези Пайроп боялась. Боялась выпрямиться во весь рост, встать на свои собственные ноги и удержаться на них. Ей, наверное, стало бы легче, если бы она соскочила с кушетки, встала на секунду, а потом позволила коленкам задрожать. Да, она упала бы снова, не достигшая победы, но зато обретшая покой в душе. Во всяком случае, ей хотелось на это надеяться. Но до покоя ей пока далеко, особенно когда в палате было так светло и до чертиков жутко. Она молча сидела на кушетке, обхватив колени озябшими пальцами, и думала о том, как бы ей не коснуться ногами пола. Пол здесь всегда холодный, неправильный, и его постоянно освещает одна и та же люминесцентная лампа. Ж-жуть! Но это еще не все: за окном ветер, по небу рыщет зеленое солнце Альтернии. Чтобы преодолеть волнение, Терези старалась забыть еще один прошедший в больнице день. Тщетно! — не желая думать об этом дне, она размышляла исключительно о нем. И так постоянно. Все ее дни ничем не отличались друг от друга: сначала ранний подъем, потом тренировки (неизвестно только зачем такие длительные, но, по словам доктора Скретча, она, Терези, и остальные эксперименты должны быть хорошо готовы к предстоящей битве, потому что в любой момент судьба может выкинуть что-нибудь эдакое и подло напасть со спины), затем следует обед — а он же завтрак и ужин, — и только после всего этого, когда сил больше ни на что ни у кого не остается, они могут разойтись по палатам и заняться своими делами. И сейчас, когда один такой день подошел к концу, Пайроп заперлась у себя в палате и уселась на кушетке. Разговаривать с кем-либо ей явно не хотелось, вот она и уткнулась носом в подушку, продолжив слушать, как время капает из крана скуки. Интересно, если включить горячее время, то заметит ли кто-нибудь разницу, заметит ли пар? А Терези все так и продолжала бы сидеть, если бы не оскорбленный таким безответственным к себе отношением здравый смысл, который вдруг послал ей отвратное чувство безысходности. Здравый смысл — опасный противник, с ним лучше ссор не заводить, но сделанного не воротишь, и теперь, как бы в отместку, тихо, но вполне себе ясно, до ушей обидчицы донеслось чье-то сопение. Ничто не могло ускользнуть от внимания Терези Пайроп — ни одно слово, ни один запах в огромной шумной компании. Слух и обоняние этой девочки обострились настолько, что достигли такой степени, когда тролль с легкостью преодолевает границы, поставленные ему природой. Терези так и выпрямилась, задрала голову кверху, пытаясь разобрать при слишком ярком освещении хоть что-нибудь. И она разобрала, потому что сопение заменилось грубым гавкающим голосом: — Сверху, сверху! Вяжи ее, давай! О, спокойно, неугомонное сердце, замолчи! Сходящая с ума Терези вздохнула и судорожно вцепилась пальцами в трость. Ей нужно прийти в себя, успокоиться скорее. Она даже вскочила с кушетки, но, как только что-то нестерпимо сдавило ей горло, весь ее отчаянный порыв мигом иссяк. Нападающих оказалось двое — один главный, тот, что отдавал приказы, другой — молчаливый, послушный. А еще у них у обоих не было запаха. Вот это уже точно очень-очень плохо. Терези не видела нападающих, она не чувствовала их, она теперь перед ними полностью беззащитна, черт возьми! Она рассердилась. Ее лицо синело по мере того, как время все шло и шло, а боль в горле все росла и росла. Надо что-то делать. Что угодно, только не стоять столбом, позволяя душить себя. Терези схватилась за шею. Чужие пальцы, как выяснилось, уже не сдавливали ее, а переместились теперь на локоть. Это наглость, сказала себе она, когда боль отдала ядовитым огнем во втором локте, а ее саму потащили куда-то к окну. Что-то липкое капнуло ей на лоб, покатилось по щеке, а потом Командующий (так Терези назвала того самого, кто только отдавал приказы и в основном бездействовал) с забавным подвыванием в голосе сказал: — Слепота! И потом, довольный эффектом, повторил: — Слепота! Терези выгнула брови. О, будь проклята ее слепота! Из-за этого недуга она теперь в полной заднице! Разве она виновата, что родилась такой, разве она сама ослепила себя, — так почему же ей пришлось расплачиваться сегодня за это? Огромная больница «Троеточие» для нее дом, а мир за пределами этого дома — фальшь, потому что он полон преступности и беззакония. Какое разочарование. Не быть ей Судьей. Кроме обоняния и слуха у нее нет ничего; так она и живет в четырех стенах, уставшая и вечно слепая. Впрочем, прозреть ей никто не предлагал. Пока. Стальные пальцы схватили Терези за подбородок и слегка приподняли голову. Справа к ней пристроился наверняка Командующий, слева, чего уж гадать, Молчаливый, кто-то из них хлопнул в ладоши, и резкая боль пронизала ее глаза. Это была острая боль, жуткая. Наверное, от такой боли можно ослепнуть еще раз… Голова шла кругом, Пайроп тошнило. Правда, ее все же стукнули пару раз по темени. — Вот так, девочка! — прошипел Молчаливый, нажимая ей пальцем на глазное яблоко. — Передай «привет» от нас доктору Скретчу. Посмотришь на него хоть. А дальше все завертелось в бешеном вихре, и Терези оставила все попытки запомнить голоса нападающих. Она помнила только то, что кричала сама и кричала долго, отчего потом долго ныли ее сорванные голосовые связки. Помнила еще ворвавшихся в палату врачей, которые почему-то тоже не имели запаха, множество рук, обвивших ее тело, и кровь, кровь, кровь. Она вдруг поняла, что никаких нападающих не было — ни Командующего, ни Молчаливого — никого, это они ей всего-то привиделись, а она сама повредила себе глаза во время неудачного падения на пол. Она никогда не любила этот пол. «Боги, — сказала себе Терези, — машущая просто так тростью девушка со стороны должна казаться безумно странной». Однако странность заключалась в ином: она не могла уловить ни звука, ни запаха, лишь глупо хлопала глазами и дико озиралась. Вокруг одни силуэты и белые стены — так вот, значит, как выглядит ее дом. Ж-жуть! Терези схватила близко стоящего к ней тролля за шиворот и слабо хихикнула: — Меулин Лейон, я тебя вижу! Вот это уже и в самом деле странно. Кто ж знал, что с ужасной болью к слепой вернется зрение?..

* * *

Ее Высокомерное Снисхождение, по обыкновению, довольно хмыкнула.