В мире напротив

Сегодня Маркиза Спиннерет Майндфэнг не желала терять ни единой минуты своего времени. Поэтому она не стала задерживаться на палубе и поспешила к трюму, мимоходом кивнув квартирмейстеру и не забыв при этом прикрикнуть на матросов. За минувшие сутки все равно ничего примечательного не стряслось, что могло бы потребовать ее решительного вмешательства, и потому все беседы команды, вплоть до дотошных обсуждений ограбления отдела коммерческих злоупотреблений, были отложены в стопку «просмотрено» (Маркиза хоть и мелкая сошка, но все же не без определенной власти). Слава Богу, перестали слать ей всякую мелочь про повешенных Короной низшекровок и подброшенных кому попало личинок — для того теперь есть журналистская сводка. А для Маркизы — полезные новости и трюм. Здесь, уже в трюме, она скинула с себя шляпу, сжала в дрожащих от предвкушения руках кожаные перчатки и в таком виде повернулась к двоим пленникам. В тени изодранных навесов они сидели на голом полу, каждый — на своем положенном месте. Маркиза глядела на них всего пару секунд, но уже твердо знала, что от этих заморышей не будет проку: больно тонкого восприятия и тощие до того, что их ребра грозили вырваться наружу. Пленниками они стали по чистой случайности, только потому, что оказались под ногами на месте преступления (в тот день, когда был пойман торговец). Капитан посмотрела на них еще раз, ахнула и сердито забарабанила пальцами по деревянному косяку двери. Видок у пленников был и вправду не из самых аппетитных: бледные, будто корова жевала, лица, острые подбородки, отсутствие рогов. То ли они оба слишком много времени провели в ее сыром трюме, что рога у них отсырели и отвалились, то ли век не выходили на свежий воздух, из-за чего их кожа и покрылась белой пленочкой. В общем, пришлось Маркизе признать, что ни разу в жизни не сталкивалась она с живым троллем без рогов, но с белой, почти что матовой кожей. А у одного — шевелюра вон вообще золотого оттенка, никогда прежде не встречавшегося за всю историю Альтернии, — настоящие кудри Гиацинта — и глазки его, скрытые за темными очками без диоптрий, так мило глядели в одну точку, что капитан не смогла не сдержать коварной улыбки. Улыбки-гримасы, если точнее, какая появляется у пожарного, когда его преждевременно опалит огнем, и он инстинктивно отпрянет назад от его сомнительного приветствия. Недели две сидели мальчишки в ее трюме, молчали — но это еще ничего, заговорят, и сидеть только на воде и хлебе надоест скоро. Ну, а торговец и не такое выдержит. Вежлив, смышлен, исполнителен, языками владеет, да и в общении приятен, не то что эти двое. Пускай у Лусусов молчат да от друзей личико воротят. «Удостоверься своими глазами, Майндфэнг. Что они такое? Неужели пальцы их рук поражены заразой, и она скоро поднимется выше, к кистям, захватит локти, перекинется к плечам? Видать, по понедельникам далеко не всегда бывает один и тот же у л о в! Роскошный улов, потому что тебе в понедельник попалась вдруг непростая рыбка». Давно она не рыбачила, вот уже несколько оборотов, как не садилась в лодочку и не держала в руках удочки. Пленники заставили ее вдруг вспомнить об этом. Сейчас ей наверняка охота крепко схватиться за какую-нибудь прешикарную, мастерски отточенную саблю и вспороть пленникам брюхо, ну, а сохранить им жизнь и оставить загибаться за новой печатью — как-то pas plus, [1] только уж больно велик был соблазн поступить именно так. От них и в самом деле несло тайной. — Нет, ну надо же, — госпожа-пират все же решила начать разговор первой. Она сощурила левый глаз, будто бы целилась, и скрестила пальцы в замок. И всегда говорила таким тоном и щурила левый глаз, когда намеренно хотела показать свою скуку. Почти все пираты так делают, и она делает. — Посмотрите-ка, кто здесь. Какие очарова-а-ательные головастики! — она и о стену облокотилась, и еще жест приглашающий изящной ручкой сделала, мол, пусть думают, что зашла в гости, проведать их по старой дружбе. — Чего молчим, зай-чи-ки? Языками подавились, что ли? Пустой вопрос. Театральные кривляния вызвали бы только новые кривляния, а новые кривляния — уханье ночного филина и ничего больше. Она-то считала очаровательных головастиков своей законной добычей, уже начинала кружить вокруг них, выпускать из себя вязкую паутину. Но очаровательные головастики молчали не без умысла: они здесь, в знойном трюме с ограниченным пространством, оба исхудавшие, истомленные духотой. Оба отметили и то, что зашедшая проведать их девица похожа на не самую дешевую шлюху в своем откровенном костюме капитана, а стало быть, им не выйти из этого дерьма сухими, равно как и некому подозрительному, сидящему на стуле с гнутой спинкой в центре трюма и связанному при этом старательно. Как-никак, а за запертой дверью — тонкий запах электрических зарядов, за бортом — зеленое солнце и вода, очень много соленой воды. Отсюда и возникло неожиданное наитие, побудившее одного из пленников ответить теряющей терпение Маркизе и предстать перед ней в слегка одуревшем виде. — Меня зовут Джон Эгберт, — слабым голосом проговорил он, как бы доказывая, что языком он все-таки не подавился. Почитать, полдня молчал и ночью спал плохо. — А это — Де… — Лучше молчи, Джон, — шикнул на него неизвестный, по всей видимости, не желая раскрывать свое инкогнито. Этот явно не образумится и разглагольствовать не станет. Оставаться в неведении изволит. Но, кажется, он знает этого Эг-бер-та не первый оборот. Вот они, привилегии роскошного улова: один щебечет что-то непонятное, а другой безмолвствует по личным надобностям. В этом Майндфэнг, безусловно, повезло, ибо Джон Эгберт собирался закончить оборванную мысль: — А это… — он в отчаянии посмотрел себе под ноги и вдруг резко осекся. — Недавно вспыхнули пожары, почти все сгорело. Не знаю, каким неудачником надо быть, чтобы потерять память так просто, но мне это… удалось? Знаете, бывает так, что нипочем не можешь вспомнить, как это было. И это просто какой-то пиздец! Где мы теперь? — бедный Джон! Он так испуган, что даже не смотрит на собеседницу. Его взгляд бегает по стенам трюма: стены мертвые и серые, как воды умирающего моря, которое, впрочем, готово забурлить жизнью с новой силой, стоит только кому-то включить солнце. Электронное солнце. Маркиза важно причмокнула синими губками. — Где вы теперь, хм? — шелковым голосом переспросила она. — Джон, дорогуша, не начинай, а то я расплачусь. Не верю, что тебе было бы приятно оказаться где-нибудь еще, скажем, танцующим на рее, а позже — за бортом! Как всегда, наша излюбленная тема: о себе. Я слушаю тебя. Ну, по крайней мере, она хотя бы не рассмеялась ему в лицо. Готовая услышать всякую всячину, сопровождаемую хлюпаньем чужого носа. Она обошла пленников два раза и остановилась у них за спиной. Теперь могла ясно видеть их обоих, сидящих на полу вполоборота, но второго пленника — особенно ясно. В темноте его лицо было настолько примечательным, что она позабыла о всякой всячине: золотоволосый, с глазами невиданного цвета и чуть прорисованным холодом в своенравной линии рта, он сидел и смотрел на молчаливые стены. Больше всего Маркизу веселило выражение спокойного и явственного безразличия, такое неожиданное на его бледном личике. А вот с его знакомым обстоит все куда менее интересно. Сболтнул Джон Эгберт не подумав, и теперь теряй из-за него бесценные минуты, разбазаривай время на долгие объяснения. Внезапно она дернулась. Нехорошо, что у нее такие пленники. Хорусса, к примеру, можно оставить на месте и крикнуть ему потом: «Подожди». Он связан и никуда не денется. Но кто развяжет ее саму, Маркизу, пока она стоит в своем собственном трюме и ведет беседу с непростым у л о в о м? Он вертит ее во все стороны, легонько встряхивает, выворачивает ей карманы и мнет, как глину. И поняла тогда Маркиза с ноющим жжением под ложечкой, что выход у нее один-единственный: брать этих мальчишек за шиворот, приставить их к стеночке и устроить допрос. — Вставайте! — она вдруг поморщилась. — Вставайте оба. Живо! Она шаркнула ножкой и обнажила саблю, чувствуя себя при этом прескверно. Пленники все никак не говорили ей главного, и госпожа-капитан было испугалась, что угрозой только усугубит ситуацию и в который раз останется с носом, а потому применять силу уж точно не следовало. И в прежние-то времена ее детства грубая сила была не лучшим вариантом, а теперь уж и подавно. — Коли интересного разговора у нас с вами не получается, давайте в «угадайку» сыгранем, — хмыкнула Маркиза с достоинством и сощурила на этот раз оба глаза. — В прошлый раз забавно вышло: как проигравшие вы со страху поделились с Хоруссом кое-чем любопытным да по упрямству пару ссадин от моей команды огребли, — вдруг она бросила быстрый взгляд на третьего пленника, все это время сидевшего в кресле связанным. — Хорусс же знает, по какой причине у него забрали записную книжечку, а потом затащили его сюда и связали, так? Поэтому ничего нового он нам сейчас не сообщит. От него не разит такой неизвестностью, как разит от вас. И слава Богу, что так. Но посмотрим, что у нас на этой загнутой странице, — капитан зашелестела записной книжкой. Вот что она прочитала: Я помню, началось нечто кошмарное. Роуз тревожно озиралась, словно призывая всех окружающих в свидетели этой чудовищной катастрофы, а потом истошно закричала, присоединившись к визгам нескольких студенток, которые издавали пронзительные звуки с начала пожара. Джейд лежала без чувств, на мгновение приоткрыла глаза и в тот же миг обмякла. Отовсюду сбегались люди, а стоявшая у калитки девушка в рваной юбке неожиданно бросилась прочь, через всю улицу, в сторону больницы. Ненормальная какая-то. «Ты просто идиот, Эгберт! Заткнись! Какое дело до нас ублюдкам с саблями?» — Хм! — Маркиза Майндфэнг, судя по блеску в глазах, была на сей счет иного мнения. Весь ее вид красноречиво говорил, что вот, мол, есть на свете такие недоверчивые, не одна она такая. — Люди, значит. Я смотрела на вас и видела перед собой неопределенного вида особей мужского пола, таких же странных изнутри и снаружи, как люди. Ее голос сладок, чист как мед. В тяжелых головах измученных личинок он разливается миллионным эхом. И пусть. Личинкам в любом случае надоело прислушиваться к глубинным смыслам — все равно ничего не было слышно. Они завели какие-то свои разговоры между собой, хотя до этого оба — «нет-нет», даже не пытались направить беседу с ней в нужное направление. — Расскажите мне о событиях, запечатленных на загнутой странице, — госпожа-капитан вложила пахитоску в резной мундштук, прикурила от личной зажигалки и сладко затянулась. — Безумно хотелось бы послушать твоего золотоволосого друга, Джон. Он ведь твой друг, правда? Он даже не канючит сейчас о том, какие отстойные у нас сабли. До чего он золотоволосый у тебя! Не обращая внимания на насмешливый хохот в голове, мальчишка, желающий раньше остаться в неведении, последовал совету Маркизы. — Камни, — промолвил он вслух. — Огромное количество блядских камней. Прямо с неба. Везде пожары и крики. Как в чертовой рекламе фильма «Апокалипсис», чтоб его! — И еще трещины на дорогах, — встрял Эгберт. Наверное, хотел воспроизвести впечатление мальчика вежливого и бывалого. Зря старался: Майндфэнг и ухом не повела. — А единственная ближайшая больница будто с ума сошла, — золотоволосый равнодушно пожал плечами. — В обычных больницах стены должны быть спокойных тонов, так нет же! — маляра угораздило покрасить эти стены палат во все цвета радуги! Я бы сказал, что это не круто, а маляр — полный мудак, только вот это все напоминает больницу для умирающих детей. Я еще очки не те взял с собой. Какого-то черта в этой больнице не было никого, кроме нас и одной чудачки. Она еще так странно вела себя. Говорила, что ей нужен один-единственный доктор. Не назвала, правда, его по имени. А потом пожар добрался и до нас. Люминесцентные лампы повели себя как-то странно: все завертелось, закружилось в бешеном вихре, и стало сначала очень ярко, а потом до чертиков темно, — мальчишка рвано вздохнул. — Хватит! Это не круто! Маркиза слушала его со вниманием. Она не удивилась, не вздрогнула, но Джону показалось, будто глаза ее на миг сузились. — Что-то у вас, у людей, все не круто, — сухо заметила она. А потом резко повернулась к связанному пленнику. — И ты знал о них с самого начала? Знал и не известил своего капитана? — и на этот раз ее голос уподобился удару хлыста. Хорусс молчал. — Отвечай мне! — капитан толкнула его ладонью в лоб, вроде бы не слишком сильно, но пленник запрокинул голову назад, не в силах поднять ее. Он дурак. Особенно против нее. Маркизе тролля убить, что муху прихлопнуть. Она даже с двадцати пяти шагов пулю в пенни кладет. Разве ж это честно? Ей и риска почти никакого. Это грязное убийство, что называется, красиво. Она сломала ему палец. Теперь он — высококровный пленник со сломанным пальцем. — Как долго ты прятал от меня эти записи? Еще и протез мне дешевый поставил. Урод! — она сломала ему второй палец. Джон Эгберт выдохнул. Он-то слышал треск ломающихся костей и знал, насколько это больно, когда их ломают. Если подумать, он вполне мог бы огрести от неуравновешенной девки сейчас то же самое. Но, вероятно, Спиннерет посчитала достойной мишенью не его. — Я не хотел подводить вас, капитан, — скрипуче прошептал Хорусс, как бы подтверждая, кто тут главная мишень. — Вы красивы, я знаю, — в тени изодранных занавесок он и разглядел ее не сразу, заметил только, что растеряна была и уж очень бледная. Маркиза на это собиралась строгость проявить, но отчего-то передумала. Пусть беглец живого страха понюхает, поучится капитану отвечать. Она крутанула в руках пистолет, раздумывая, стоит ли делать торговцу адье. — Если я вдруг убью тебя, — прошипела она ему на ухо, — на твоем надгробии будет написано, что с твоими-то способностями и обаянием ты мог бы жить вечно. Обещаю. — Вы не убьете меня, Маркиза. Императрица спросит обо мне, — с гордым видом кивнул он и улыбнулся. А этот парень не промах, надо отдать ему должное. Майндфэнг слегка поклонилась, решая мысленно моральную проблему: логично ли будет воспользоваться ослабленной хваткой, чтобы выведать у всех троих пленников необходимые сведения? Хотя очаровательные головастики, кажись, и сами сейчас не прочь пооткровенничать. Ей вдруг показалось, что она теперь видит, о чем они думают. Как какие-то паразиты, которые забрались на самое дно пересохшей реки, надеясь найти хоть немножко воды, они боялись за свою жизнь. Представляли себе свои же размозженные черепа с засохшей коркой мозгов и крови, и, по вполне уместной сейчас ассоциации, вспоминались им погибшие при пожарах люди, до сих пор являющиеся им через их кошмарные сны. — Мы скоро причалим, — усмехнулась Маркиза. — А после вы познакомитесь с Ее Высокомерным Снисхождением. Тебя хоть как зовут, златовласик? — к тому времени она успела уже установить незримый контакт с тем самым золотоволосым мальчишкой, который не велел называть себя по имени. — Дейв Страйдер, — ответ этого молокососа был самой большой неожиданностью, но нужной информации в нем не наблюдалось совсем. «Роскошный у л о в, — восторженно сказала себе Майндфэнг, — это вот настоящий у л о в. Рыбка что-то говорит мне с поражающей наивностью, я слушаю внимательно, она все говорит и говорит. А краски!» Удача милостива, честность — для честных, а в ее играх чести немного. Но выгода быть обещает, да и пленники все еще не против излить душу. Замечательно. Все… прекрасно.