Милосердие

Густой столб дыма поднялся над окраиной города. Он медленно тянулся вверх, искрясь и подсвечивая голые верхушки деревьев. И если кто-то из жителей влезал на свою крышу, чтобы рассмотреть пожар получше, то можно было заметить нестихающее пламя, там, в самой сердцевине теперь уже безликих руин. Вой пожарной сирены, пронзительный и резкий, разбудил тех, кто не успел почувствовать запах гари. Эта ночь в Округе Кинг стала самой светлой из всех, что случались в году — где-то через десять километров от первой вспышки появилась и вторая. Грохот, гулкий хлопок и вот еще одна дымная колона устремляется в черное небо. Красные служебные машины расползаются по городу подобно муравьям; они свободно лавируют по широким улицам, а после устремляются в разные стороны. Лес, оцепивший Округ Кинг в плотное кольцо, сердито потрескивает, будто рвущаяся тряпка. Тугие струи воды из брандспойтов пытаются заставить его замолчать, однако он сопротивляется до самого рассвета. И только когда солнце лениво поднимается над горизонтом, пожарные могут стянуть свои шлемы, чтобы вытереть взмокшую под формой шею.

***

В обезьяннике было сыро и темно — свет давали лишь тусклые светильники. Десять одиночных камер, по пять друг напротив друга. В самом углу помещения сидел охранник: он сгорбился над деревянным столом, со скучающим видом листая журнал и посматривая на маленький монитор. Вонь от туалетной дырки перебивалась душком хлора, но даже к такому аромату здесь привыкали быстро — спасало курево. Мужчина, вальяжно развалившийся на лавке одной из камер, вытащил из нагрудного кармана пачку. Он знал, что в ней осталась лишь одна папироса, но ничего не поделаешь — он чиркает спичкой и делает затяжку. Ему бы хотелось выпустить пару колец дыма, однако от этого сигарета кончится быстрее. Заключенный сидел в самом конце этого безликого коридора, камеры напротив него пустовали. Какое-то шевеление угадывалось ближе к охраннику в том же ряду: видимо, кто-то неплохо провинился, раз тот закрыл нарушителя спокойствия прямо перед своим носом. Хмыкнув, заключенный уперся затылком в холодную стену. Слышно, как распахивается главная дверь: грохоту железной створки предшествует неприятный гудок, оповещающий об открытии замка. Из камеры ничего не увидать, однако по шороху одежды он угадывает, как охранник отдает честь. Чужие медленные шаги какие-то неправильные, что-то постоянно стучит о пол, словно человек опирается на трость. Так и было: перед его клеткой замерла прямая фигура, сжимающая в пальцах набалдашник. Заключенный щурится, пытаясь со своего места разглядеть внезапного посетителя. — Черт возьми, чем обязан такой чести? Он хрипло смеется, едва узнав визитера. Любопытство заставляет его подняться с койки, подойти ближе и навалиться грудью на толстые прутья. Цепкие глаза рассматривают Граймса с ног до головы; от внимания не ускользает ни зарубцевавшийся шрам на щеке, ни морщины в углах глаз. — Свободен, Диксон. И ключ действительно входит в замок, щелкая и открывая путь к свободе. — Охренеть. Спасибо, конечно, — он открыто протягивает руку и Рик крепко сжимает ту в ответ. — Но за какие заслуги? — Долг платежом красен, так говорят? — Точно-точно, маленький офицер*. — Держи. — Граймс бросает мужчине опечатанный бумажный пакет с изъятыми вещами и Мерл легко перехватывает его одной рукой. Внутри лишь барахло, вроде ключей от мотоцикла, короткого ножа и пары смятых записок. — На выход. — Есть, сэр. Диксон вразвалочку проходит мимо скрюченного за своим чтивом офицера, который даже не оборачивается в их сторону. Рик неторопливо идет сзади, рассматривая все такую же крепкую фигуру Мерла — тот словно и не менялся, только прибавилось морщин на загорелом лице да выцвели почти до седины короткие волосы. Когда они выходят из участка на парковку, Диксон вдыхает воздух полной грудью. Лейтенант протягивает ему раскрытую пачку сигарет. — Да я почетный гость. Че это ты именно сегодня решил помочь старине Мерлу, а, Граймс? Собирался с силами? Я, так-то, уже далеко не первый раз в вашем крысятнике оказываюсь. — Я в курсе. Мужчина хрипло смеется и вновь закуривает. В его нос бьет запах гари, застывший над просыпающимся городом — он запрокидывает голову, чтобы рассмотреть слегка подернутое дымкой небо. — А че сгорело-то так капитально? — Действительно не знаешь? — Так я в клетке с прошлого вечера торчу. Ну так? — Ваш бар, — Рик хмурится и смотрит на Диксона, однако тот настолько кардинально меняется в лице, что лейтенант не сомневается — Мерл действительно не знал. — А через несколько километров еще один клоповник с лабораторией. Думаю, ты в курсе, чей. — Бад, с-с-сука. О заведении Диксонов знали только те, кому нужно было знать. И пускай там время от времени и появлялись случайные посетители, вроде заскучавших жителей пригородных улиц, но в основном публика не предполагала светских бесед. Граймс слишком поздно узнал о возведении этого места: еще во время работы в убойном отделе оно попалось ему на глаза в одном из отчетов. Изредка там можно было встретить даже полицейских, однако блюстители закона в баре не задерживались — вербовали информаторов, хоть и с весьма малым успехом. Все, что знал Рик на этот момент, так это то, что бар Диксонов стал одной из тихих гаваней для преступников самого разного пошиба. Полиция закрывала на него глаза, как и на большинство заведений подобного толка — с ними невозможно бороться. Расследование обстоятельств пожара и последующего поджога лаборатории — уже давно не забота лейтенанта. Очевидно, оба события связаны между собой. Он не хотел признаваться себе, зачем и почему выпустил Мерла из обезьянника; его не покидало чувство, что это неплохой способ отплатить ему за то, что он сделал для Граймса много лет назад — не рассказал, как тот мальчишкой убил его отца. Странно, но Рик даже сейчас ощущал, будто этот человек видит его практически насквозь. В любом случае, Мерл всегда знал, что с Граймсом что-то не так — и это подтвердилось, когда он выстрелил в голову их непутевому родителю. Мерл застал его тогда, и как знать, насколько его впечатлило это зрелище. Неплохой способ, конечно. Рику было все равно, что не сумели поделить Диксоны и хозяин подпольной лаборатории. Однако Мерл имел полное право начать разбираться со всем этим прямо сейчас, вместо того, чтобы сидеть в КПЗ еще пару суток. В каком-то смысле Диксону повезло, что этой ночью из-за всеобщего переполоха Граймс остался на дежурстве в участке вместо патруля: хромота пока что не позволяла ему свободно ездить по улицам без напарника. Повезло? Кого я обманываю. — Что будешь делать? — Помогу братишке начистить кое-кому ебало. Диксон со злостью отбрасывает щелчком окурок. Мужчина шарит взглядом по стоянке — его мотоцикл небрежно привален к секционному забору и опечатан штрафной лентой. Граймс кивает, показывая, что тот может спокойно забрать своего любимца. — Слушай, а насколько далеко простираются границы твоего великодушия, а? — Мерл крутит ключи на пальце, задумчиво улыбаясь и срывая ленту с байка. — Есть вещи, которые не смогут сойти тебе с рук даже при моей поддержке, если ты об этом. — Не все такие охуенные ловкачи как ты, верно, Граймс? — Вряд ли это можно назвать ловкостью. Диксон седлает мотоцикл и убирает подножку. Мотор разогревается с глухим нарастающим рокотом. — Я рад, что ты отвалил в свое время, — он дергает за ручку и трогается с места. — Но еще я охрененно рад, что ты вспомнил свой должок. Резкий звук скользящих по асфальту шин заглушают его последние слова. Граймс хмурится и не сразу замечает, как вибрирует телефон в кармане. И только когда Диксон скрывается за поворотом, Рик облегченно выдыхает. На экране пропущенный от Нигана, который наверняка не спал, когда лейтенант собирался на смену. Граймс чувствовал на себе его мягкий взгляд, но отнюдь не обманывался. И только то, что Ниган был с ним этой ночью в одной постели, могло убедить Рика, что тот не приложил руку к одному из самых крупных пожаров Округа Кинг за последние пару лет. Граймс не верил, что Ниган так легко отпустит эту историю с Диксоном. Плохо скрываемая ревность, любопытство и чувство неудовлетворения — весьма опасный коктейль ощущений для человека вроде него. Рик чувствовал острую потребность убедиться в том, что все случившееся — простая случайность. И теперь, зная это наверняка, на него накатило приятное опустошение. Тревога отступила, дышать стало легче. Граймс не хотел возвращаться к тому, что было, не хотел вспоминать свою юность и уж точно он не хотел потерять то, чем слишком сильно дорожил — контроль. Рик помнил лицо Уолша, когда Ниган поставил его на колени. Он помнил извечный запах крови от его куртки, грязь на ботинках, пустой взмах битой. Помнил, как тот удовлетворенно улыбался, когда Граймс едва не размозжил кулаком его лицо. Нет, Рик совсем не обманывался.

***

О скулу ударился тяжелый кулак и мужчина завалился на спину. Он быстро перекатился, подгребая пальцами сырую землю. Его ботинки скользили по траве и оттого он помогал себе руками, лишь бы не увязнуть в весенней грязи. Где-то совсем близко пролетел камень или кирпич, что-то оцарапало предплечье. Химозная вонь, казалось, добиралась до самых мозгов: глаза слезились настолько, что едва открывались, а во рту уже давно осел непонятный горький привкус, похожий на желчь. Они сцепились прямо на дороге, катаясь по разбитому асфальту, а после падая в кювет. Дэрил ощущал на себе плавающее дуло какого-нибудь дерьмового пистолета, однако пока он обжимался с Бадом, никто так и не выстрелил. Совсем близко слышался вой пожарных, может, еще и копы подоспели, но Диксону было напевать — в тесной камере у него даже больше шансов удавить этого сукиного сына. Дэрилу было мало того, что лаборатория полыхнула, словно промасленный факел, ему было мало взлетевших на воздух реактивов, мало оторванной руки какого-то безымянного подмастерья. И даже когда Ровиа сбил фургоном еще двоих человек, закрутив одного под колесом до состояния кровавой тряпки, ему было мало. Бад, грузный и при этом изворотливый, как толстая змея, юркнул в лес, но от Дэрила не так-то просто уйти. Где-то эхом отозвался выстрел из дробовика Пола; Диксону уже неважно, кто и куда поймал эту пулю. Он бежит так быстро, насколько может, и пока его подгоняет ярость, Бада гонит страх за собственную шкуру. Он петляет, будто перепуганный заяц, ныряя в канавы, перепрыгивая поваленные стволы деревьев, цепляясь за скользкие ветки. Дэрил слышит его сиплый рык уже совсем близко, а после подбирается, сгибаясь еще ниже и расставляя в стороны мощные руки. Он не валит его — сбивает всем весом своего немалого тела, чтобы тут же зарыть лицом в вонючий и мокрый перегной. Его жертва извивается и борется — они вновь катятся, натыкаясь спинами на острые камни. Однако все это теряет смысл: Диксон впервые ощутил, что наконец-то имеет право оборвать чужую жизнь, легко и просто. Он не смакует это чувство, а просто яростно давит крепкую шею, как будто медленно выталкивает из полоумной скотины последнюю волю к сопротивлению. И как полагается любой твари, та перед смертью словно берет его на рога, а на деле полосует острым лезвием поперек живота. Боли нет — только мягкая пульсация, от которой бедра и нижний пресс становятся мокрыми и горячими. Он с хрипом заваливается на бок, перекатываясь на холодную листву. Бад мертво пялится в небо, в его скрюченных пальцах застыл изогнутый нож на манер кхукри. На Дэрила вязким ощущением накатывает усталость и он хмурится. Диксон действительно устал, но не от потери крови — в конце концов, его кишки на месте, а все органы целы. Иначе бы подох через полчасика. Его утомляет одна только мысль о том, что все придется начинать заново. Он устал кочевать с места на место, устал строить дом, обживаться, привязывать брата к теплому углу. В конце концов, он устал даже думать об этом. Однако мозг упрямо показывает ему этот скучный сюрреалистический фильм, где он снова и снова втыкает свой флаг в разровненную землю, дескать, вот тут я построю что-нибудь, неважно, что. Теперь это мое и я тут главный. Черт, действительно заебался. Он усмехается и прикрывает рукой глаза. Его белки наверняка красные, как у не спавшего несколько суток нарика. От солнца будет больно, но жмурясь, Диксон ощущает под веками колючий песок. Мужчина зевает — его неумолимо тянет в сон и он позволяет себе эту маленькую слабость. Знает, что проснется, а потому позволяет. Дэрил бы мог сказать, что сейчас чувствует себя, как в детстве, когда мамаша гонит его из постели. Одеяло теплое и мягкое, за него приятно цепляться, как будто за плюшевую игрушку. Конечно же, такого блаженства у него в детстве не было, но помечтать можно, тем более, его сейчас действительно куда-то тащат. Но одеяло теплое и мягкое. _____ * Маленький офицер — прозвище, которое Мерл дал Граймсу, когда тот был подростком (отсылка к сайд-стори).