Милосердие

Нигану нравится просыпаться раньше, чем выдрессированный своим графиком Граймс откроет глаза. Это почти что вошло у терапевта в привычку: он чистит зубы, приводит в порядок волосы и короткую бороду, наспех принимает душ. Рик еще спит, когда он лениво влазит в свой халат, спускается на кухню и включает шумную кофеварку. Этот грохот будит Карла, но не его отца. И пока парень не прошлепал по ступеням вниз, Ниган выходит на улицу, чтобы с удовольствием закурить первую сигарету. Он наблюдает, как мальчишка на велосипеде швыряет газеты на ровно подстриженные газоны: парочка падает прямо под разбрызгиватель, но разносчику наплевать, и он несется дальше, зная, что все равно получит свои пару баксов. Ниган подбирает свернутое в рулон утреннее чтиво для Рика, сонно бредет к почтовому ящику. Открыв его, он тут же видит уже набивший оскомину конверт из коричневой бумаги, который приходит то раз в неделю, то раз в две. Такую настойчивость Ниган замечал лишь за собой, а потому он с особым удовольствием рвет письмо, предназначающееся Р. Граймсу. Содержание послания знакомо уже наизусть: Ниган прочитал первые пять, но они почти ничем не отличались друг от друга, написанные как под копирку. — А ты не привык сдаваться, сукин сын. Пошарив внутри жестяной коробки, помимо рекламных буклетов и счетов, он нащупывает еще одно письмо. С любопытством повертев в руках конверт, припечатанный гербом, Ниган без всяких сомнений вскрывает плотную бумагу. Имею полное право. Я же теперь хренов муж. Мысль вызывает у него улыбку, но она быстро пропадает с лица, стоит терапевту вчитаться в ровные строки, выведенные круглым неаккуратным почерком. Капитану Р. Граймсу Пока что это лишь дружеское предложение, однако, как ты мог заметить, оно не может пройти мимо департамента и ведомства. И на это есть причина — я приложил официальные рекомендации во втором листе. Когда я предлагал тебе перевестись в военный корпус во время операции в N, я не шутил. Здесь ты точно придешься к месту, тут нужны такие люди. Я слышал о твоем повышении до капитана, так что прими мои поздравления, Граймс. Буду рад, если тебя направят в мое подразделение, однако не могу гарантировать подобного на все сто — тут как повезет, ты же знаешь. Ставка высокая, соцпакет куда лучше, если продвинешься выше, то можешь рассчитывать даже на непыльную должность в штабе*. Знаю, что не должен затрагивать эту тему, но все всё равно в курсе о твоем парне. Если примешь предложение, у тебя будет больше шансов устроить его на государственное обучение в армии, так что никаких колледжей и прочей ерунды. Да и будет у тебя под боком. Предложение бессрочное. Жду ответ, когда обдумаешь все хорошенько еще раз. Альваро P.S. У нас тут новая партия новобранцев, им явно не хватает хорошей встряски, Граймс. Капитан Альваро давил на Рика — это чувствовалось в каждом предложении. Но кто-кто, а Ниган точно знал, что на его супруга нельзя повлиять, действуя так прямолинейно. Ремарка о Карле скорее приведет его в бешенство, а не убедит принять «дружеское предложение». Рик не считал своего сына инвалидом, не смотря на имеющуюся справку. Даже Ниган не мог назвать парня таким образом — тот как будто не замечал своего увечья, заставляя остальных думать так же. Граймс младший быстро забыл об отсутствии глаза благодаря отцу: Рик ни разу не напомнил ему об этом, оставаясь все таким же требовательным. А тот больше всего на свете хотел соответствовать его требованиям. Да, его руку все еще вело при стрельбе, а пальцы порой промазывали, пытаясь ухватить привычную вещь, но Ниган знал, что скоро пройдет и это — Карл являлся сыном одного из самых невыносимых инструкторов, который был способен заставить безруких ампутантов перезаряжать винтовки, а паралитиков — скакать горными козами. Единственной проблемой во всем этом была та самая злосчастная справка, и даже если от нее избавиться, то все равно новый глаз не появится, а мышцы на второй части лица не обретут подвижность. Карл мечтал попасть на службу еще с малого возраста: там было его место — он это чувствовал. Рик не мог противиться столь сильному желанию сына; и даже если бы тот мечтал не ползать с карабином в грязи, а отплясывать в чикагском кабаре, то он бы все равно сказал ему «да». Однако Ниган был уверен, что перечитай Граймс письмо еще пару раз, он будет возвращаться к нему снова и снова. У парнишки действительно было мало шансов попасть в пехотную школу — он отпадет на первой же медкомиссии, где никто не проверяет способность сто раз отжаться от пола или сбить подвижную мишень — там лишь рассматривают тебя со всех сторон, проверяют больничную карту. Им остается только делать ставку на капитанское звание, но это больше походило на рулетку, а не на стопроцентную гарантию поступления. Рик злился оттого, что в армию мог попасть какой угодно выпускник школы, но именно его сыну роскошь быть «каким угодно» оказалась недоступна. Сигарета почти дотлела до конца: Ниган сделал пару затяжек и отщелкнул окурок на дорогу. Пробегающая трусцой соседка морщит нос, но терапевт лишь с улыбкой машет ладонью и нарочито оценивающе смотрит на ее зад в ярких леггинсах. Из приоткрытой входной двери слышится писк кофеварки, гремит посуда. Надоедливые пчелы, которые так и тянутся к пошедшим цветами кустам, тихо жужжат и едва не влазят в уши. Отмахнувшись, мужчина задумчиво шлепнул себя конвертом по губам; минуя крыльцо, он прячет его в карман. — Доброе утро. — Утречка, ковбой. Ниган перехватывает протянутую чашку с кофе и делает большой глоток. Он внимательно наблюдает за Карлом, который уже устроился на стуле в ожидании отца — завтраки в этом доме готовил только Рик. Граймса старшего не видать, а потому терапевт достает из холодильника маленькую упаковку с шоколадным пудингом. Сейчас парню необходимо набрать хоть немного мышечной массы, поэтому в его рационе уже давно нет детских сладостей. Карл с тем же упорством пытается перекроить свое тело, как когда-то это делал его отец. Но подросток вышел куда более ладным, чем собственный родитель, поэтому Ниган бросает ему пудинг и делает вид, что не замечает, как быстро он сдирает фольгу с крышки. — Что за диверсия? — Рик застегивает часы на ходу, быстро сбегая с лестницы. — Доброе утро. — Доброе, пап. — С пробуждением, детка. Ниган ухмыляется, перехватывая Граймса за талию и притягивая вплотную. Карл видит, как пятерня терапевта собственнически сжимает ягодицу отца, а после поднимается к пояснице. Парень только ведет бровью; он неторопливо вышкребает пудинг из пластиковой коробочки, наблюдая за мужчинами. — Ниган, мы идем на стрельбища сегодня? — Нет, ковбой, у меня самолет вечером. Мужчина следует за Граймсом старшим по пятам, так и держа за талию. Он наблюдает через его плечо, как руки с браслетами из запекшейся крови разбивают яйца на сковородку, крошат томаты до бурой пасты, обрывают зелень. Колючий подбородок покоится на пустом погоне форменной рубашки — так близко, что Рик чувствует теплое дыхание. — У меня сегодня тренировка в центре. Хочешь пойти? — Нет. — Почему ты никогда не ходишь со мной? Карл только молчит в ответ. Рик не оборачивается, но слышит, как парень полез в свой рюкзак; зашуршала бумага перелистываемых страниц — на продолжение разговора можно не рассчитывать. Вдруг к самому уху прикасаются губы терапевта. — Детка, конечно он не хочет идти с тобой, — Ниган говорит едва различимым шепотом и в его голосе звучит насмешка. — Думаешь, ему нравится махать грифом штанги, пока папаша в компании своих дружков таскает шины и превращает в котлеты боксерские мешки, которые ему даже с места не сдвинуть? Черт, ебал он в рот ваше снисхождение. — Это не снисхождение. — Не для него. — Тогда почему он решил пойти на стрельбища с тобой? — Ну, как бы это ни было прискорбно, я не вхожу в круг элиты, как ты, детка. Передо мной обосраться как-то не стыдно. Стой, — сухие губы крепко прижимаются к шее, — если обернешься, он поймет, о чем мы так мило воркуем. — И как твое самолюбие позволило тебе озвучить эту мысль. — Самолюбие позволило мне покрасоваться перед тобой в своих педагогических успехах. — Надеюсь, оно позволит тебе не кричать сейчас. Нагретая от сковороды пластиковая лопатка бьет по вцепившимся в талию пальцам. Ниган едва успевает одернуть руку, однако горячий скребок все равно обжигает костяшки. Терапевт шипит, зло усмехается, но молчит; его руки возвращаются на место, сдавив Граймса до тошноты. — Я сейчас нагну тебя прямо при сыне, мать твою. — Если бы он ходил в центр, то через месяц даже не пикнул бы, — Рик тихо отчеканивает слова, повернув голову и сдвинув брови. — Карл обязан быть лучше остальных. Не давать фору и не быть на уровне, а быть лучше. В разы. И ты сам знаешь, почему. Постукивает чайная ложка, кофеварка вновь засигналила о готовности новой порции. Ниган шумно выдохнул и вжался в широкую спину. Его хватка слабнет, ладони блуждают по животу, спускаются ниже. Мужчина рассеянно перебирает пальцами по паху Граймса, легко проскальзывая между нестройных ног. Карл не может видеть, что происходит перед самым его носом, а потому страницы по-прежнему шелестят, а карандаш тихо скрипит о бумагу. Рик легко толкается затылком о щеку — Ниган с улыбкой ведет бровью в ответ на это формальное извинение. — Становишься ручным песиком, Рик? — рука Граймса перехватывается крепкой пятерней: бутылка тут же выскальзывает, масло брызгает на столешницу. Губы терапевта бегло прикасаются к пальцам и задерживаются на кольце. — Пей свой кофе.

***

Прямой рейс до Атланты занимал час с небольшим — как раз столько, чтобы поздний вечер превратился в ночь. В иллюминаторе видно вспышки города, расползающегося яркой паутиной по черной земле. Мигают красные огни высоток и башен, виднеется бесконечный сверкающий шпиль Американ Плаза**. Ниган без особого интереса посматривает в маленькое окно, глотая содовую, чтобы перебить кислый привкус во рту — самолет пошел на снижение. Судно долго стоит, ожидая своей очереди на высадке. В столице Джорджии вечный ажиотаж: самый перегруженный в мире аэропорт всегда напоминал терапевту даже не муравейник, а заполненное червями брюхо дохлой птицы: тесно, душно и много движения. Но он привык, а потому не обращает внимания на возмущенный гомон, толкотню локтями и круговую проверку ручной клади на верхних полках. Мужчина раз за разом пробегается по строкам письма от Альваро. Ему даже не нужны очки, чтобы читать — короткое послание отскакивает от зубов, как добросовестно выученный стишок. Ниган разглаживает примятые листы; он не торопится, пропуская толпу к выходу. И только когда стюардесса облегченно вздыхает, пожелав приятного вечера последним пассажирам, мужчина может потянуться и размять плечи. На трапе в лицо бьет прохладный, но совсем не свежий ветер; вдыхая пыльный воздух Атланты, он хочет лишь одного — закурить. На выходе его уже ждут. Ниган бегло улыбается, пожимает протянутую руку. — Давно не виделись, приятель. Как там старик Карсон? — Убрал пепельницы из конференц-залов, что еще он мог сделать. — Черт, хрен с ним, — Ниган с глухим смешком садится в машину и щелкает зажигалкой. Он давно не покидал спокойного дома, поэтому его раздражают блики фар, движущиеся по выездным площадкам нескончаемым потоком. Кто-то уже сигналит сзади и им приходится резко тронуться с места. — Так что за личное дело? — Когда это ты скакал с места в карьер? Дай мне, блядь, докурить. Рули к себе. Они долго едут сначала по широкой автомагистрали, а после ныряют на окольную дорогу и петляют по городским улицам. Все кругом было огромным: торговые центры, высотки, разровненные под будущее строительство площадки. Но чувства простора ускользало — только давящая духота. Стремительная смена пейзажей вызывает у Нигана раздраженную усмешку: ему никогда не нравилась Атланта с ее контрастами, где можно получить нож в бок, только делая пару шагов в районе Блаффа, и вместе с тем спокойно выгуливать детишек в Грант Парке или обжиматься с трансвеститами Мидтауна***. Гевин молча крутит руль. Его лицо, как и всегда, выражает лишь усталость. Однако каждый раз, когда он бросает взгляд в сторону прикрывшего веки терапевта, в его по-рыбьему отрешенных глазах мелькает странная кротость. Молчание Нигана давит, хотя Гевину сложно сказать, становится ли ему легче, когда тот начинает говорить. Они резко тормозят на барахлящем светофоре — чертыхнувшись, терапевт выныривает из дремоты. — Уже скоро. Ниган рассеянно кивает, поднося к свету пальцы, припечатанные ровным ожогом. Гевин чувствует, что ему просто не следует смотреть в эту сторону: он вжимает педаль газа и безэмоционально следит за дорогой. — Где Саймон? Его служебный телефон в Вашингтоне молчит как с месяц, — врач прочищает горло и снова прикладывается к содовой. Мужчина предпринимает попытки вытянуться, однако машина слишком тесная для человека его роста. — Уехал в Джексонвилл. Вцепился там в какую-то девку, даже не сказал, в чем дело. Наверняка, что-то серьезное, раз его не видно. — А ты? — А я по-прежнему здесь. — Черт, торчишь в Атланте уже сколько? Лет так с пять? Семь? Охренеть. — Мне здесь нравится. — Еще бы. Гевин едва заметно вздрагивает в ответ на многозначительную усмешку. Неоновые вывески бросают в салон кислотные отблески, сменяя друг друга так быстро, что в глазах начинает рябить. Но вот неприметный Шевроле '93 ныряет в арку и все погружается в спасительную темноту. Они молча выходят, так же без слов поднимаются по сырой подъездной лестнице в квартиру Гевина. Та ютилась едва ли не на самом чердаке муниципальной пятиэтажки, отгороженная от немногочисленных соседей мощной железной дверью. Внутри пахнет куревом, пылью и старой бумагой. Ниган осматривает единственную комнату, простор которой был съеден несуразной мебелью, книгами и колоссальным нагромождением переполненных папок. На стенах висят какие-то записи, желтые от времени и никотина распечатки прилеплены к окнам, на кухоньке — горы пустых пластиковых стаканчиков из-под кофе и ни одной керамической чашки. Древний угловой диван разложен, в его углу сбитым комком валяется несвежее постельное белье. — А тут все по-старому. Черт, это та самая наволочка, которую я видел три года назад? Ты ее хоть стирал? — Ниган без всякого смущения отбрасывает худую подушку в сторону и падает на диван. Он проводит ладонями между стыков, заглядывает в пепельницы и жестяные банки на кофейном столике. — Можешь не искать, я уже давно бросил, ты же знаешь. — Доверяй, но проверяй, так ведь говорят. — Смотри, где хочешь — я чист. — Это в твоих интересах, дружок. — Ниган, пожалуйста. — Ладно. Сделай мне чего-нибудь. И желательно в нормальный стакан. Гевин тихо возится на кухне. Он слышит, как терапевт встает, скрипя матрасом, чтобы вопреки своим словам заглянуть в шкафы, дернуть ящички письменного стола, вытряхнуть пару перегоревших ламп из светильников. Ниган знал все его тайники наизусть и хоть сейчас это уже не особо удивляет, раньше Гевин сходил с ума от его догадливости. Он едва мог поверить, что сам терапевт никогда не имел дела с наркотиками, настолько легко и просто он с видом собственного превосходства выуживал то скрутку, то пакетик из самых неожиданных мест его загроможденной квартиры. Эти моменты особенно четко врезались в память: когда чужая воля куда более явственно заставляла чувствовать себя лишь отупевшим животным, чем это делали сотни таблеток и прочей дряни, попадавшей в организм любым доступным способом. Вот и сейчас, даже забыв о метамфетаминовом привкусе на немеющем языке, он все равно ощущал себя так же. Ниган действительно ничего не находит и дело не в том, что Гевин подготовился к его приезду — терапевт всегда заставал его врасплох, сообщая о своем визите лишь за полчаса. Как раз столько требовалось, чтобы добраться до аэропорта по объездной. — Расслабься, ты же у себя дома. Не ответив, Гевин подает вымытый с содой бокал; на его боках все равно видны желтые пятна, которые уже никак нельзя оттереть. Но Ниган даже не смотрит на окружающую его грязь: мужчина расслабленно падает обратно на диван и открывает приглянувшуюся рукопись с пометкой «к.фармакология: диазепамы». — Ну что, Гевин, готов помочь своему старому другу? Гевин всегда готов, ведь так, Гевин? Мужчина устало усмехается собственным мыслям. Он был должен Нигану куда больше, чем простая ответная услуга. Он понял, что попался на крючок терапевта еще лет десять назад, когда вскрылась его маленькая слабость, начавшаяся с приема седативов после плотного ужина. Ниган всегда находил забавным, как кто-то вроде Гевина додумался получить степень в сфере клинической фармакологии, а после водрузить вишенку на этом торте абсурда защитой фундаментальной работы на тему психотропных веществ в бихевиористике. Однако не выписанные сами себе рецепты нависали над головой фармаколога дамокловым мечом. Их отделу было наплевать, как сотрудники снимают напряжение, пока это не мешает работе: сидеть подставной уткой годами — задача не из легких. Кто-то уходил, кто-то спивался или был, как Гевин, сам себе врачом. Он не видел ничего особенного в том, чтобы использовать оплаченные корпусом таблетки в ходе личного досуга и непосредственной работы: некоторые из них могли разговорить почище алкоголя, некоторые — заставить переспать или ненадолго слететь с катушек. Спокойный и методичный Гевин был для оборзевших полицейских Атланты сродни крестной феи: мало одних только разговоров по душам без записи в личное дело, так еще и рогипнол**** в комплекте. Последнее особенно радовало любителей расслабиться после тяжелого рабочего дня. Щедрость и сыграла с ним злую шутку: в один прекрасный день коп просто словил передозировку и захлебнулся пеной прямо на диване этой неуютной затхлой квартиры. Тогда Гевин и сам был не в лучшей своей форме: его все еще потряхивало после утренней дозы барбитуратов, глаза слезились, а мышцы постоянно сковывала колючая судорога. Он всегда принимал барбитураты по воскресеньям — они помогали ему не вскакивать в 5 утра, а спокойно наслаждаться вынужденным сном. И пусть этот сон больше напоминал бесконечные круги на карусели — для Гевина и такое было роскошью. Когда полицейский начал настойчиво стучать в его дверь, он даже не удивился — частные визиты уже давно стали рутиной. Именно они и помогали составлять подробные отчеты в ведомство внутренних дел: напичканные таблетками люди становились куда более разговорчивыми в неформальной обстановке, где не видать ни записной книжки, ни снующего туда-сюда шефа. Гевин просто переборщил с дозой; даже сейчас он вспоминает события того дня как в тумане. И немудрено, ведь он всегда принимал барбитураты по воскресеньям. Фармаколог просто смотрел, как дергается в припадке коп: будто в замедленной съемке, человек крутился и трясся, цепляясь пальцами за прожженную сигаретами обивку. Когда полицейский затих, Гевин не придумал ничего лучшего, чем позвонить Нигану — единственному коллеге, что, как и он, работал на тот момент в Атланте. И Ниган приехал. Увидев труп, он зло матерился и долго пинал его, повалив на пол, однако Гевин совсем не сопротивлялся. На следующий день его бледное лицо стало сплошь опухшим и красным, но даже это не останавливало Нигана повторить свой урок по второму, третьему, четвертому кругу. Вспоминая тяжелый кулак, мужчина механически проводит языком по сколотому зубу. Гевин сознательно подставил Нигана и тот это прекрасно понимал. Хотя, возвращаясь к событиям того дня, фармаколог все чаще задавался вопросом о том, кто кого подставил на самом деле — Ниган вот уже с десяток лет крепко держит его за яйца из-за проблемы, на решение которой у него ушло не больше получаса.       Тяжелая трубка стационарного телефона летит прямо в лоб.       — Звони в полицию и скорую. Скажешь, что он свихнулся и требовал колес. Потом избил тебя как последнюю суку, — ботинок терапевта врезается под ребра, — и закинулся каким-то там дерьмом. Меня тут не было сегодня.       Таблетки рассыпаются по грязному полу. Ниган еще какое-то время рассматривает Гевина сверху вниз, потирая подбородок пальцами в плотной перчатке. Но когда тот наконец-то набирает 911, терапевт уходит, так и оставив его один на один с теплым трупом. С тех пор Ниган с особым удовольствием трахал ему мозги этими проверками. Гевин знал, что ему совсем нет дела до чужой трезвости — просто в сознательном состоянии фармаколог мог принести куда больше пользы. — Гевин, дружище, ты, блядь, здесь вообще? Соберись, я уже заебался за сегодня. — Что конкретно тебе нужно? — он отвечает с поспешной готовностью, не успевая себя оборвать и неловко проводя ладонью по блеклым вьющимся волосам. Мужчина не знает, куда ему деться в собственной квартире, а потому просто расхаживает по свободному от хлама пятачку. — Найди мне кого-то вроде тебя в Округе Кинг. И желательно, чтобы этот кто-то не обосрался в ответственный момент, как кое-кто когда-то, — терапевт пренебрежительно качнул бокалом. Его раздражение постепенно сходило на нет; мужчина вытянул ноги под столиком и сполз по спинке дивана. — Личное дело, говоришь. И кто попал под горячую руку на этот раз? — На, просмотри. Извлеченная из сумки папка летит в сторону фармаколога. И пока тот, сев на ближайшую коробку, внимательно изучает короткую характеристику, Ниган отписывает СМС Граймсу. Рик не отвечает и терапевту остается лишь рассматривать несуразное жилище коллеги. Никто не знает, на что Гевин тратил отличную зарплату — он всегда жил как нищий, потакая своим странным заскокам. — И какой план? — Я заброшу удочку, чтобы пришло официальное назначение на осмотр и терапию в добровольно-принудительном порядке. А там уже сам думай, как будешь делать дело. В этой области ты у нас хренов профи, верно? Не знаю, может, начать с приема пароксетина или чего-то полегче. Что там вообще простым смертным выписывают на первых порах. — Довести до «неусидки»***** и дальше по ситуации? — Сраный бог, попридержи коней. Мне нужно, чтобы эта мразь оставалась в относительно ясном сознании и не делала глупостей. Чтоб даже руки не дрожали. И никаких, блядь, коматозных отрубов, Гевин. Придумай что-то изящное. И пусть таблетки будут не из дешевых — это важно. — Так чего ты все-таки хочешь? — Пусть подсядет на какое-нибудь дерьмо. Что там у вас, фармацевтов, сейчас в ходу? — Короче говоря, сильное привыкание с жестким синдромом отмены. Тут точно есть из чего выбрать. — Вот и отлично. — получив нужный ответ, терапевт закуривает. Гевин еще несколько раз заглядывает в папку и проводит ладонью по лицу. — Ниган? — Ммм? — Оно того стоит? Это же обыч… — Да.

***

В это время Карл уже собирался в душ, но сегодня парень, шурша черными спортивными штанами на манжетах, мнется в отцовской машине. В плащевке жарко — подросток тянет молнию туда-сюда, как будто это поможет делу. Рик спокойно молчит; он чувствует напряжение сына, а оттого изредка проводит ладонью по длинным волосам мальчика. На стоянке никого и одинокий желтый фонарь освещает лишь пустоту. Форд аккуратно паркуется у самого входа в тренировочный центр при департаменте, хлопают дверцы, пищит сигнализация. Карл молча плетется позади отца и даже не поднимает взгляда на широкую спину. Рику не нужно давить на сына или долго уговаривать его принять решение — Граймсы все решали молча. И пусть Карл бежал от центра как от огня, ему пришлось покориться папе, который просто собрал его вещи в спортивную сумку и кивнул в сторону автомобиля. В раздевалке пахнет чужим телом, мылом и тальком. Парень переодевает лишь футболку; плащевку приходится оставить на плечах — она даст ему хорошенько пропотеть, нет, просто захлебнуться своим потом. Рик без лишней спешки снимает рубашку, затягивает шнурок на флисовых штанах. Карл рассматривает шрамы на торсе и боках — он видел их тысячи раз, но никогда не мог точно сосчитать, сколько же их было на самом деле. — Пошли, — отцовская рука мягко хлопает его по плечу и толкает к выходу на поле. Когда серые маятниковые двери распахиваются, перед парнем предстает бесконечная площадка, границы которой теряются в темноте. Ни по бокам, ни вдалеке ничего не видно, только белеет разметка и кое-где угадываются уличные снаряды. Граймс старший щелкает несколькими тумблерами — белые вспышки светодиодного освещения бьют по глазам, но Карлу уже наплевать. Парень жадно рассматривает просторное поле с круглыми газонными зонами, полосой препятствий, турниками, канатами. Его на момент охватывает странное воодушевление, но стоит вспомнить, где он находится, как оно сразу пропадает. — Почему нельзя продолжить тренировки дома или в зале? — Поймешь, когда закончим, — Рик ласково щипает Карла за щеку, но от подростка не ускользает, как отец в один момент меняется, подбираясь. — Застегнись и вперед. Начнем с тридцати кругов. Пошел. Ладонь толкает в спину и парень едва не спотыкается о пустоту. Он быстро берет разбег, врезаясь рифленой подошвой в темно-зеленую траву. Теперь ему становится ясно, почему беговая дорожка была обозначена газоном: невозможно просто взять и отключиться, наматывая те самые тридцать кругов — под ногами скользит, земля будто пытается вцепиться в кроссовки, сбивая ритм и вынуждая постоянно искать равновесие. Карл устает уже на седьмом кругу, хотя раньше он пробежал бы такое расстояние, даже не запыхавшись. Пот льет за шиворот, но Граймс младший упрямо продолжает переставлять ноги. На двадцатом кругу он слышит, как отец легкой трусцой нагоняет его сзади. Рик уже отработал свое сегодня после смены, однако это не мешает ему обогнать сына, продолжая бег задом наперед. — Держи спину ровнее, распредели свой вес, — он спокойно смотрит на раскрасневшегося и запыхавшегося подростка, словно и не замечая, каких трудов ему стоит не скатиться кубарем по предательски скользкой поросли под ногами. И почему-то только сейчас, встречаясь взглядом с родителем, Карл наконец-то понимает, отчего тот был столь успешным и востребованным инструктором: Рик не издевался и не оценивал — он только внимательно следил, словно желая узнать, на что по-настоящему способен человек, вынужденный покоряться его приказам. Ощущение от этого было странным, незнакомым; оно побуждало Карла стараться, но не для того, чтобы угодить — парень словно заразился желанием отца узнать о себе, своем теле и воле больше. Последний отрезок они заканчивают вместе, и Карл, не стесняясь заваливается грудью в прохладную зелень. Его передышка была недолгой — совсем перед носом падает тяжелый мешок с песком, который ему приходится толкать перед собой, ползая взад-вперед по земле. Вся одежда сплошь в грязи, во рту першит от поднявшей пыли, а локти содраны в кровь. — Еще раз. И марафон продолжается. Кажется, Карл уже готов разорвать неподъемный мешок зубами, но видимо Граймс старший считает, что норматив выполнен и оттого гонит мальчика на перекладины. Рик сам считает подходы и выполненное количество подтягиваний, отжиманий, приседаний, перекатов и ударов — Карл давно не способен разговаривать даже в своей голове. Когда они только приехали, на небе уже мелькали бледные звезды. Сейчас парень не смотрел вверх — лампы слепили, заставляя сосредоточиться только на том, что он делает в данный момент. — Перерыв пятнадцать минут. Передышка и отсутствие движения словно бьет по голове обухом — парень вытягивается на спине и жадно глотает воду. Напившись вдоволь, он переводит взгляд на нависшего сверху отца. Но Рик молчит, не тревожа сына разговорами и просто давая отдышаться перед следующим прыжком в ад. Полоса препятствий и колючие канаты выжимают из Карла последние силы — в конце он уже просто сползает с веревки и обдирает ладони. Граймса старшего совсем не устраивает такое положение дел, и все приходится проделывать заново. Его спина постоянно мелькает перед глазами — Карл интуитивно пытается подстроиться под чужие движения. Рик быстро замечает возникшую синхронность, но, вопреки ожиданиям подростка, не делает одобрительной ремарки. Наоборот, мужчина останавливается и отходит в сторону, давая парню закончить самостоятельно. — На сегодня все. Ты продержался два часа — хороший результат. Но Карл молчит, согнувшись пополам и жадно хватая воздух. Его колени дрожат, тело кажется неестественно легким, будто былинка, из-за чего подростка ведет в стороны. В горле застряет рвотный позыв, под кожей все горит, словно от лихорадки. Когда мальчик силится разогнуться, выбившиеся волосы падают на его лицо, но у него не получается убрать их с глаз — подрагивающие пальцы совсем ватные и ими невозможно что-либо сделать. — Пап? — Да? — Почему ты… — выпрямить спину так и не выходит; Карл с трудом проговаривает слова, упершись изодранными ладонями в колени. — …Ушел с полосы, когда мы бежали? Я что-то делаю не так? — У нас разное телосложение — тебе нет смысла повторять за мной. Рано или поздно ты сам поймешь, в чем действительно хорош, — родительская рука перехватывает парня за ворот мокрой от пота плащевки. Граймс не помогает Карлу разогнуться, а просто медленно тянет за собой. — Если тошнит, не сдерживайся. Тут вечно кого-то тошнит, утром уберут. — Пап, а в чем ты хорош? — Хм, — Рик глухо усмехается собственным мыслям, — в выносливости. Фонари потухают один за другим, дверь закрывается на ключ. Только в раздевалке, упав на холодную скамью, Карл наконец-то принимает более-менее вменяемую позу. Отец достает из сумки его шлепки, полотенце, мыло. Вместо сменной одежды парень видит свою домашнюю пижаму, но ничего не спрашивает. На ум приходят их детские походы в бассейн и даже спустя столько лет ничего не меняется. Заездив до коматозного состояния, отец опекает его, как самого малого ребенка. Но Карл не противится и шаркает в душ. Когда он, чистый и совсем сонный, на негнущихся ногах берет к машине, Рик придерживает его под спину. Капитан точно знал, что его чадо не найдет в себе силы на переодевание и ванну, когда они вернутся домой. Он едва ли не вносит Карла на второй этаж. В постели его все-таки тошнит, но Граймс ожидал этого, а потому вовремя подставил пустую тарелку из-под чипсов. Отдышавшись и сполоснув рот прямо в кровати, парень засыпает как по щелчку пальцев. Рик гасит свет и прикрывает за собой дверь.

***

Когда поздним утром Ниган толкает входную дверь, перед его глазами предстает странная картина: застывший на самой вершине лестницы Карл, дрожа всем телом, пытается покорить первую ступень, в то время как Рик, мало заинтересованный происходящим, читает газету на кухне. В доме витает запах куриного супа, который бурлит на плите — Карл тянет носом и сглатывает, но так и не идет вниз. — Детка, ты какого хрена сломал нам сына? — сбросив сумку в коридоре, Ниган тут же сокращает дистанцию, чтобы навалиться на Рика сзади. Он с явным удовольствием зарывается в его волосы, ведет носом по шее, толкается в колючую щеку. На мгновение мужчина прикрывает глаза, словно концентрируясь на чужом запахе, который так сильно контрастировал с кислым душком пота от разваливающегося дивана. Гевин в ту ночь спал на полу. — Привет, — Рик со сдерживаемой улыбкой ведет бровью, не отрываясь от своего чтива и позволяя Нигану вытворять, что заблагорассудится. Словно чувствуя это, терапевт проводит ладонь через растянутый ворот домашней футболки. — Продуктивно потренировались вчера. — А ты привык стоять на своем, — он смеется и дыхание щекочет Рику шею. — Черт, я успел соскучиться по твоим стальным яйцам, капитан. — Думал, ты предпочитаешь покладистость. — Тогда подумай еще раз. Их тихий разговор прерывает шипение брызнувшего на конфорку супа. Граймс дотягивается до плиты и делает огонь тише. Половина кастрюли уже давно выкипела, но Рик не обращает на это внимания. Со стороны лестницы слышится тихий шлепок — Карл преодолел первую ступень. Удовлетворенно хмыкнув, мужчина бросает в варево еще одну щепотку специй. — Как успехи, ковбой? Знатно тебя потрепало, я смотрю. — Заткнись. — Не переживай, я после ночи с папкой чувствую себя так же, — Ниган смеется, продолжая блуждать ладонью по груди Граймса и бегло поглядывая в сторону подростка. Того заметно ведет: ни руки, ни ноги сейчас ему не помощники. Терапевту сложно представить, насколько сильно болит измученное чрезмерной нагрузкой тело, однако страдания юноши видны невооруженным взглядом. И как бы тот не пытался держать лицо, сжатые губы выдают его с потрохами. — Ниган! — Карл слишком резко делает шаг вперед и едва не падает со злополучной лестницы. Мужчина дергается в его сторону, но его останавливает рука Граймса старшего. — Он не котенок — сам слезет. — А ты не перегибаешь палку, капитан? — терапевт проезжается влажным поцелуем по тонкой коже за ухом. Рик запрокидывает голову и сам тянет его к себе, чтобы наконец получить то, чего ему так не хватало этой ночью. Их губы быстро соприкасаются. — А ты не думаешь, что он в рот ебал твое снисхождение? — Черт, я действительно скучал, — он глухо смеется в чужую улыбку; зубы смыкаются на полных губах, которые совсем не сопротивляются. _____ * В США по достижении определенного возраста военная служба в полевых условиях для многих заканчивается. Чтобы остаться в структуре, служащему необходимо занять должность штабного командующего, какого-либо инструктора, переключиться на бумажную работу и т.д. Естественно, конкуренция довольно высока. ** Американ Плаза — самый высокий небоскреб штата Джоржия и Юга США. *** Блафф — один из самых неблагополучных районов Атланты (население в основном афроамериканское); прославился активной торговлей наркотиков и большим количеством банд. Грант Парк — самый старый городской парк Атланты; популярное место для семейного отдыха и туризма; в силу своих внушительных размеров, Грант Парк, не смотря на большой человеческий трафик, остается тихим и уютным местом. Мидтаун — один из центров ночной жизни Атланты; здесь располагается большое количество фешенебельных ресторанов, клубов, баров, злачных заведений разного пошиба, а также заведений для лиц нетрадиционной ориентации. **** Рогипнол (одно из торговых названий флунитразепама) — сильный транквилизатор с ярко выраженным снотворным и седативным действием. В США внесен в список запрещенных препаратов (в 2016 г). Снискал себе славу «помощника насильников и самоубийц» в силу сильного снотворного действия и возможной смерти в случае передозировки при смешивании с алкоголем. *****Акатизия — патологическая потребность в движении и ходьбе. Феномен относится к категории клинических синдромов и может быть вызван рядом разнообразных факторов: от побочных эффектов различных препаратов до инсульта.