Милосердие

Бронетранспортер, предоставленный местным департаментом, едва протискивался по улицам Атланты. Они набились в него под завязку, подпирая друг друга налокотниками и плечами. В маленьком боковом окошке мелькали пригородные просторы, которые быстро сменились блестящими на солнце высотками и монументальными архитектурными реконструкциями. Шум БТР привычно сверлил уши, однако им не нужно было болтать, пока капитан молча показывал на карте городских улиц их будущие позиции. Стоило огромной махине остановиться, как ее рокот сменился на приглушенный гомон толпы. Капитан толкнул ногой массивную дверь кузова и первым спрыгнул на раскаленный асфальт. Заночевавшие с прошлого вечера люди облепили собой несколько проспектов, кое-где виднелись транспаранты, рябили флаги активистов. Оттесненный ограждением люд наваливался на полицейское оцепление, но до черных палаток спецподразделения им было далеко. — Черт, Граймс, сколько лет, сколько зим! — широкая пятерня тут же перехватывает руку и трясет ее так, словно желает оторвать. — Наконец-то кто-то дельный, я тут загибаюсь уже. — Уилсон, как вы тут? — Рик хлопает капитана подразделения Колумбуса по плечу. Они одинаковым движением оглаживают свои бороды и усмехаются. Граймс бегло осматривается по сторонам. — Где Оскар? — Ой, блядь, еще раз услышу этим летом за Атланту и его подразделение… — Ты что-то сказал, Уилсон? — Рассказывал, как я рад тебя видеть. У меня каждый раз яйца звенят от счастья, когда слышу, что пора ехать навестить старину Оскара. — Привет, Граймс, с повышением. Огромная фигура командующего опергруппой центрального отделения нависла сверху. Рик, щурясь, запрокинул голову, с беззлобной насмешкой толкая Оскара чуть в сторону, чтобы тот заслонил его от слепящего солнца. Несколько мгновений здоровяк ошалело моргает, пока Уилсон не заходится тихим смехом, сжимая в зубах помятую сигарету. — Блядь, некоторые вещи не меняются, — капитан Колумбуса трет заслезившиеся от сдерживаемого хохота глаза. Оскар с улыбкой упирает руки в бока, делая глубокий вдох: — Да, ребята, я по вам скучал. Где-то в толпе слышится резкий треск петард: волна человеческих тел беспокойно всколыхнулась, напирая на оцепление. Часы на городской площади медленно и раскатисто забили о наступлении полудня. — На пару слов, — просмотрев карту позиций Оскара, Граймс дернул подбородком в сторону палатки с амуницией. Он не рассказал им про Боба Стуки и его предложение, не намекнул на продажность Чамблера, он даже не нашел причин обосновывать, почему именно этот митинг оказался важнее нескольких предыдущих. Здесь Граймс был словно рыба в воде: ему достаточно лишь ткнуть пальцем в самые уязвимые места, переместить своих и чужих людей, а если спрашивали, зачем и почему, у него всегда находился ответ. — Вот эти переулки, Оскар, ты же здесь родился, брось сюда нескольких человек. — Если будут подъезжать организаторы, то они выберут одну из этих трех дорог. — Вот здесь слишком большое скопление людей. Почему ближайшие здания не изолированы? Потом будет поздно, так что перебросим сюда двух-трех, пусть командуют полицией. — Журналисты не наша забота. Если кого-то задавят, только тогда начинайте следить за ними. — Поставьте ограждение по периметру парка, пускай толпа идет по направляющим — иначе, если кто-то сорвется, они все разнесут. — До начала сколько? Полчаса? Сейчас поднимут свои флажки, поделят деньги и начнется. Собираемся. «Наши мозги прибыли», — только и сказал Уилсон, что не первый раз полагался на чужую смекалку, хитрость, прозорливость и все то, что ему самому было чуждо. Капитан Колумбуса был похож на Брэда: такой же простой, смешливый и смелый. Самого Брэда они так и не обсуждали — здесь не принято жалеть о тех, кто погиб при исполнении. Ведь там, где словно светит другое солнце, действовали совсем другие правила. И пусть они могли казаться кому-то несправедливыми — ни один из присутствующих уже давно на них не роптал. Они просто умирали и всё, ведь там, где действительно светит другое солнце, не было тех законов, человеческих или правовых, которые могли бы обещать им жизнь. В итоге все было так, как сказал Граймс. Стоило администрации выйти на балкон ратуши, как люди вскинулись, подобно вставшим на дыбы волам. Они теснили друг друга, галдели, поднимали в небо заготовленные плакаты на деревянных палках. Где-то пока еще несмело разносились лозунги, кто-то выкрикивал в толпу обрывки продуманных речевок. Они никак не могли достичь синхронности: ни движения, ни слова не шли в унисон — столпотворение лишь шумело, минута за минутой набирая децибелы. Люди в накрахмаленных рубашках все пытались говорить в микрофон, но, видимо, за это торжество свободы воли платили не они, поэтому им пришлось скрыться обратно за каменными стенами. Оцепление качало из стороны в сторону, и самые непривычные к этому действу офицеры уже начали чувствовать ломоту в ногах и плечах. Но постоянное напряжение, когда на тебя давят центнеры чужого веса, не должно было сказываться на сдерживающих рядах — S.W.A.T. надежно страховал вытянутые шеренги людей в простой синей форме. Автобусов не было — Боб Стуки вовремя спохватился, а может, капитанский кулак оказался для него убедительнее слов. Однако это не означало, что не произойдет то, что должно было произойти: Граймс заметил их сразу, когда широкоплечие и с виду неприметные люди наводнили толпу. Они так сильно хотели с ней слиться, что непроизвольно выделялись своими безликими серыми толстовками и широкими штанами, карманы которых так и тянуло вниз. Рику не нужно было гадать, что же они принесли с собой: через несколько минут это стало понятно и так, когда первая бутылка с горящим огоньком разбилась о стену ратуши. Искрящиеся брызги полетели на шлемы и прозрачные щиты, послышались ругательства, какая-то женщина вскрикнула — от страха или восторга. Они не могли врываться в столпотворение поодиночке, а потому Граймс отдал приказ сбивать митингующих в группы, формируя пустоты, где могло разгореться пламя. До самого вечера продолжалась эта давка, люди все прибывали и прибывали, но к ночи наконец-то стало тише. Когда Атланту окутала темнота, в воздухе повис запах гари, человеческого пота и паленой резины. Уже не так активно, как днем, народ бил по мусорным бакам, где-то визжали пьяные, слышались сирены полицейских машин. Граймс вырвался из цепочки, окружающей подход к ратуше, и стянул с лица балаклаву: от летней жары лицо саднило от въевшегося пота, глаза слезились. Он сменил бойцов на новых, проверил щиты, молча сдвинул рядовых полицейских плотнее. Где-то на противоположной стороне виднелась огромная фигура Оскара — они коротко махнули друг другу. На передышку оставалось не так уж и много времени, и Рик просто лег в пустующей палатке, расслабленно вытянув ноги на ящиках с дымовыми гранатами, которыми они никогда не пользовались. В болтающейся створке из легкой плащевки были видны огни фонариков и мигалок, проносились чьи-то сапоги, устало брели смененные на посту бойцы. Теперь это его распорядок дня и он собирался воспользоваться своими двумя часами сна, чтобы все началось по новой.

***

Еще не рассвело, но она уже села на постели, вперив взгляд в розовое небо. Глаза слегка заплыли — она принялась лениво тереть их, смахивая выступившие слезы. К открытым ставням пришлось привыкать дня три, однако она сама распахнула их. Все ее существо переполняла странная тяга что-то делать: вот уже неделю она мыла, чистила, сортировала, стригла газон и надраивала полы. Мысли ее путались, а желание занять себя оказывалось настолько нестерпимым, что она часто бросала дело на середине и тут же бралась за что-то новое. Так она и металась туда-сюда, переделывая за собой же и пытаясь закончить хоть что-то начатое. Итоги ее трудов были красноречивей слов: в спальне уже не находилось места объедкам, чашкам и грязным соскам, однако одежда все еще не убрана в шкаф — теперь уже сложенные ровными стопками вещи по-прежнему громоздились на полу и стульях. И пока она не окунулась в этот круговорот беспорядочных дел, ей следовало накормить тихо дремлющего ребенка. Стараясь не смотреть по сторонам и не бросаться вновь перекладывать все с места на место, Лори торопливо прошла на кухню. Тиканье таймера казалось женщине невероятно медленным, почти что тягостным и, пока отведенные семь минут не прервались громкой трелью, она принялась за посуду. И вновь, ничего не доделав, Лори едва ли не насильно накормила молчаливую Джудит. — Не смотри так на меня, глупышка. Вот видишь, мама делает только лучше. Джудит упиралась, но так было нужно, ничего не поделаешь — вдруг она забудет про нее, ведь сегодня ее снова ждет целый вагон дел. Например, магазин, парикмахерская, починка пылесоса в мастерской. В конце концов, сегодня к ней снова придет Гарет. Когда она проверила письмо с чеком по алиментам еще раз, то заметила незнакомую подпись без привычных закорючек вокруг фамилии Граймс — отчего-то заветная бумажка была подписана иначе, на букву «К», но ей совсем нет до этого дела. Куда больше ее занимал листок, где Гарет прописал дозы лекарств. Они действительно помогали, но, черт возьми, записка постоянно кочевала из комнаты в комнату, а сегодня потерялась окончательно. Она выпила таблетки по памяти, и все стало как нужно, в любом случае, недостаточно лишь единожды нарушить правила дозировки, чтобы ощутить какие-то изменения — так думалось Лори, пока однажды она просто не забыла принять все то, что следовало. В тот день она снова была привычно вялой, желание что-то делать никуда не исчезло, но на реализацию задуманного совсем не хватало сил, и потому она просто бездумно промаялась весь день в постели, мучаясь, как от чесотки. На самом деле ей не нужно было стричься, а пылесосом она пользовалась не так уж часто: в доме Уолша все было сделано по-мужски, словно он предугадал, что будет жить именно с Лори. Полы тут были сплошь из крупной плитки, только в спальне и под креслами в гостиной брошены ковры с коротким ворсом — никакой чистки не требовалось, крошки и сигаретный пепел легко смахивались любым сквозняком. Просто она была из тех, кто совсем не любил делать что-либо самостоятельно: ей нравилось командовать и получать уход, такой уж она была и совсем не отрицала этого. Поэтому, когда Шейн, качая своими широкими плечами, заканчивал выгребать золу из маленького камина, она обязательно обнимала его, а потом они целовались. Болтая с мастером и тихо обмениваясь сплетнями с парикмахером, Лори изредка поглядывала на люльку, где сонная Джудит без интереса теребила своего поношенного ежа. Девочка лишь время от времени требовала что-то и Лори тут же с готовностью доставала соску. Ее малышка была пухлой, как ангелочек, что только-только сошел с рождественской открытки. — Такая прелестная! — щебетала Холли, тихо чикая ножницами. — Вырастет настоящей красавицей! — восклицал мастер, когда Лори приехала забрать пылесос. — Теперь я точно уверен, что она будет похожа на тебя, — с улыбкой сказал Гарет этим вечером, — как две капли воды. В кармане его брюк лежала смятая бумажка с дозировкой, которая совсем не потерялась. Он спрашивал ее о делах, самочувствии и прогрессе, а она всегда отвечала: «Нормально». Ей не хотелось признаваться ему в своей халатности: внезапно Гарет обнаружил в себе странную властность, но она не пугала ее так, как пугала ее эта черта в бывшем муже. Глаза Гарета не были холодными — они пытливо изучали ее, однако не для того, чтобы в чем-то уличить. Он все смотрел и смотрел до тех пор, пока на его лице не проскальзывало одобрение. Оно ей нравилось и она успела к нему пристраститься. Этот вечер действительно был особенным: Гарет впервые показал ей аккуратно сложенные листы, чтобы подробно опросить об ощущениях от приема лекарств. Она старалась отвечать честно, однако ей хотелось чуть-чуть приукрасить или сгустить краски, чтобы он снова внимательно взглянул на нее, оказавшись непозволительно близко. Иногда он уличал ее в этой маленькой лжи, но вместо осуждения лишь смеялся и снова будто становился моложе, почти что мальчиком. — Что насчет бессонницы? — Не могу уснуть по нескольку часов, — она врет, а он словно не замечает. — До сих пор непривычно спать здесь. — Тебе просто нужно перестать думать о Шейне. — Разве я о нем думаю? — А разве нет? — Нет. Она сама буквально отнимает у него новый рецепт. Ей не хочется разбираться со всем тем, что оказалось в собственной голове: она совсем не верила в силу психиатрии, разговоров и бесконечных консультаций. Ей это казалось переливанием из пустого в порожнее, да и за всю свою жизнь она имела дело только с такими же прагматиками, как и она сама. Что толку в переосмыслении того, что уже нельзя изменить. Единственное, что важно, так это получать желаемое, а то, насколько оно на самом деле необходимо — вопрос десятый. Когда она сложила рецептурный листок в восемь раз и спрятала в карман, то ощутила удовлетворение. — Как твой аппетит? — Прекрасно. — Есть сухость во рту? — Нет. — А если честно? Они смеются, и Лори вновь все отрицает, пока теплая рука не дотрагивается до ее плеча. Ее дыхание перехватывает, но не от волнения — просто она приняла что-то лишнее. Однако женщина молчит, снова ощущая удовлетворение.

***

Иногда у них были спокойные дни, когда можно было пить кока-колу в перерывах и лениво подсчитывать воздушных змеев с бессмысленными лозунгами. В конце концов, Джорджия славилась именно этим: кока-колой* и пронзительно голубым небом. А иногда у них были тяжелые дни, когда приезжали машины скорой помощи и крик толпы становился невыносимо громким. И чем дольше они держали оцепление, тем чаще слышались сирены неотложек. Боб Стуки растворился, словно его и не было. Он избегал Граймса и не задал ни одного вопроса, когда капитан негласно сделал своей правой рукой Цезаря Мартинеса. Латинос носился между рядов, выкрикивая своим зычным голосом приказы, он был повсюду, разгоряченный и злой. Затянувшийся митинг — эта мини-революция в бутылке — выматывал не хуже войны. И Граймс знал, кому сказать «спасибо». Он следил за Стуки, а тот следил за ним. Находя время вырваться из тисков капитанских приказов, Боб терялся где-то на задворках оцепления, легко проскальзывая между копов и митингующих. Все, что он делал, так это показывал нужные бреши тем, кто подстрекал это феерическое восстание народных масс. С каждым днем оно действительно все больше подходило под слово «феерическое»: шум уже не стихал, повсюду мелькали искры, кто-то жег просмоленные тряпки в кованых урнах, а топот ног и гром голосов наконец достигли своего единства, раскатисто проносясь по всему центру Атланты. Рик уже не считал, сколько раз его шлем столкнулся с мусором, камнем или наполненной песком бутылкой. У них у всех звенело в ушах, расцарапанная в незащищенных местах кожа саднила, иногда нарывала, ноги были бурыми от синяков, а шеи немели от постоянного напряжения даже у самых крепких. Однако не зря S.W.A.T. обходился государству так дорого: они терпели и стояли, привыкшие к этой бесконечной пытке, как привыкают акробаты по сто раз на дню вышагивать по канату перед жадной до зрелищ публикой.       — Капитан!       Мартинес подбежал к нему, едва не ударившись грудью о грудь. Его черные глаза встревожено блестели, но стоило им встретиться со взглядом капитана, как вся горячка вмиг испарилась. Мужчина дернул плечом и коротко отдал честь.       — Да?       — У нас проблемы. Я подсчитал жертв на наших квадратах, там полный пиздец. У Оскара и Уилсона то же самое. Если так пойдет и дальше, то придется терпеть под боком Национальную гвардию. Не знаю, когда власти решат ее вводить.       — Пострадали только гражданские?       — Да, еще пара наших ребят, но ничего особенного, переживут.       Цезарь помотал головой, уставившись себе под ноги.       — Капитан, что происходит? Нас кто-то сливает? Как-то слишком гладко все складывается для этих, — он дернул подбородком в сторону толпы.       — Остальные что-нибудь заметили?       — Пока нет. Но Оскар скоро догадается, что дело нечисто. Кто-то кого-то купил или в чем проблема?       — Можно сказать и так. Ладно, — Граймс хлопнул мужчину по плечу, — Остальным ни слова. Я разберусь.       — Вы знаете, кто в этом замешан?       — Да. Рик знал, что если так продолжится и дальше, то по возвращению домой его опергруппа потеряет нескольких членов или даже половину. Чемблер найдет козлов отпущения, возможно, забросит удочку о переводе самого Граймса. Это знал каждый из его подчиненных, с них всегда спрашивали больше всех. Глядя на окровавленные лица людей, которых медбратья силком вытаскивали из этого водоворота толкающихся тел, Рик со злостью щелкнул застежкой на ремне.       — Капитан?       — Что-то еще, Мартинес?       — Спасибо за доверие.       — Ты заслужил. Его сын сдал последний экзамен. Граймс знал наизусть, во сколько они начали заполнять тесты и во сколько сложили ручки. В этот момент его шлем столкнулся с тяжелым бруском, брошенным откуда-то из пестрой мешанины людей. Но Рик знал, что сын справился, знал даже без вестей из дома, а потому треснувшее в районе глаз стекло он заметил лишь когда расстегивал форму. Он звонил домой каждый вторник и четверг — почему-то именно эти дни, словно по неведомой никому закономерности, оказывались самыми изматывающими. Но Граймс звонил, и пускай он отправлял Карлу сообщения и даже оставлял пару фраз на автоответчик, его застала врасплох странная необходимость услышать голос Нигана. Такого прежде никогда не было: Граймс впервые заметил за собой столь острую потребность в человеке, с которым его связывали совсем иные узы, нежели с детьми. Он никогда не звонил Лори во время подобной части своей работы, и даже Кэрол получала вести непосредственно из штаба, не от него. Ему было тревожно и вместе с тем волнительно, и чтобы справиться с этим чувством, он сам решил, когда и во сколько наберет тот самый номер, который знал наизусть. Это напомнило ему о самом начале их встреч, когда Рик негласно установил график посещений тогда еще просто психотерапевта по имени Ниган. Кросс не противился этому распорядку и никак его не поощрял — ему было наплевать, во сколько и в какой момент он получит то, чего хотел. Вот и теперь Ниган не удивлялся ни одному звонку, что мог случиться в самый разгар дня, но обычно — далеко за полночь, порой и под самое утро. Рик снова не знал, что говорить и что он хотел сказать на самом деле. Кросс всегда брал трубку, а Граймс всегда молчал и скомкано прощался после пары общих фраз. Но этой ночью все было по-другому. Они стояли, прижимая высокие щиты друг к другу. В лицо уже который час летел щебень, просыпаясь сверху через их плотный ряд. Мелкие камешки беспрестанно стучали о крепкий пластик, однако кругом было так громко, что бойцы чувствовали лишь вибрацию — никаких звуков уже давно не существовало. То тут то там вспыхивали бьющиеся бутылки с зажигательной смесью, воняло спиртом и керосином. Внезапно человеческая махина всколыхнулась и навалилась всем весом на щитки. Справа от Граймса послышался глухой вскрик — Тайриз завалился на одну ногу, закусив губы едва ли не до крови. Он неминуемо кренился, словно потерял опору. Рик бегло глянул вниз и понял, что его нога или вывихнута или сломана. Капитан потащил тяжеловесного бойца назад, позволяя ему упасть на свою спину. Саша — его сестра — подстраховала Граймса и они выдернули Тайриза из плотной цепочки. На их месте ряд тут же сдвинулся, словно ничего и не было. — В медпункт его! Живо! Снимите наколенник! Тяжелый и высокий мужчина сброшен на тряпичные носилки. Тайриз был настолько огромным, что на мгновение Рику показалось, будто носилки не выдержат, порвавшись прямо под ним. — Капитан! Куда вы?! Граймс не ответил, стремительно протискиваясь среди полицейских и бойцов. На этот раз он нашел его, едва ли не поймал за руку: Стуки только собирался нырнуть в толпу, стянув с себя бронежилет и тяжелую защиту. Он никак не мог найти подходящего момента, чтобы проскользнуть между напирающих тел: мужчина покачивался на пятках, словно брал разгон, но спасительной бреши так и не возникало. Рик механическим движением снял с головы шлем, после — балаклаву. Не отрывая взгляда от Боба, Граймс достал кнопочный телефон и, прослушав пару гудков, с едва заметной улыбкой ответил охрипшему голосу простое «привет». — Что такое, Рик? — слышно, как шуршит свежее после стирки постельное белье. — У вас там чертовски шумно. — Да, есть немного. Граймс снова улыбается, продолжая рассматривать спину своего лейтенанта. Он медленными шагами приближается к нему: уже можно увидеть самые мелкие капли пота на черной шее. — Ниган? — Да, детка? — Хотел бы я... — он просто толкает Стуки плечом. Одно короткое движение — сильный тычок между лопаток — и тот спотыкается, неловко цепляясь за чужие плечи. Но толпа закручивает его, подобно воронке посреди океана и он спотыкается снова. Граймс наблюдает, как его поглощает это обезумевшее столпотворение, как он падает и его топчут десятки ног. Он не умрет, нет — вот Граймс уже махнул свободной рукой, привлекая внимание и посылая первого попавшегося офицера доставать Стуки из толпы. Им придется повозиться, но к этому моменту незащищенная шлемом голова уже наверняка будет хорошенько отбита, а лицо превратится в кашу. Его будут давить, как давят ногами виноград в глубоких лагарах: с остервенением и тяжестью всего веса. — Хотел что? — Чтобы ты был здесь.

***

Телефонная трель застала их у самого порога. Ниган собирался проигнорировать звонок, однако тот никак не умолкал, пока они обувались и проверяли документы. — Ну что за нахуй, — Кросс привычно накрыл макушку парня своей ладонью и все-таки снял трубку с рычага. — Да? — Мне нужен Рик. — Покорно прошу прощения, дорогая, однако твой бывший муж и отец чертовски прекрасных деток уже больше месяца как на задании. — Он должен был завести мне справки о доходах для суда. — И сколько прошло с момента последнего слушанья? Это ты столько ждала? Черт, девочка, кажется, тебе пора приобрести календарь. Ну, пользуясь случаем, можешь поздравить Карла с днем рождения. Или успела запамятовать столь знаменательную дату? Граймс младший только закатывает глаз. Он нетерпеливо мнется на одном месте, ковыряя пальцем пуговицу на рубашке Кросса. — Ты в каждой дырке затычка или что, я не пойму? — Пока я не затычка в твоей дырке, тебе волноваться не о чем, — Ниган глухо смеется, запрокинув голову. — А знаешь, что? Я закину тебе эти справки прямо сейчас, что думаешь? — Ты знаешь мой адрес? — Конечно же, я знаю твой адрес. Лори нервно выдыхает и кладет трубку. Пока они едут по узким улицам Округа Кинг, Карл раз за разом проматывает в голове это утро. Вспоминая о торте и маленькой черной коробке, которую он не спешил распаковывать, парень улыбается. Он делает вид, что проверяет время на телефоне, хотя на самом деле в очередной раз убеждается в том, что ранним утром папа разговаривал с ним больше получаса. Парень совсем не против, что тот позвонил почти что на рассвете; на заднем фоне было очень шумно, кричали люди, а Рик, время от времени заслоняя трубку ладонью, гаркал команды. Но стоило ему снова заговорить с сыном, как грубый голос становился спокойным и мягким. Кросс лениво дымит горькой сигаретой — это совсем не мешает парню доедать свой торт прямо в машине. Сегодня Ниган сделает для него все что угодно. Карл знал это. И даже если он решит вымазать сливками все лобовое стекло, терапевт и бровью не поведет. — Вкусно? — Попробуешь? — Да я его наелся, пока делал. Карл на мгновение прерывается, задумчиво облизывая пальцы. — Ниган? — А? Граймс младший рассматривает развороченный вилкой кусочек торта: красный сироп смешался со сливками, пропитанный ромом бисквит буквально тонет в обилии крема. Подцепив завитушку из безе, подросток уверенно отправляет ее в рот. — Спасибо. — Охренеть, еще один торт и ты будешь звать меня папочкой! — Да иди ты. Парень со смехом укладывает голову на чужое плечо. Он чувствует, что наелся сладкого на год вперед: Ниган действительно не поскупился ни на крем, ни на шоколад. Карл сыто зевает, покачиваясь от мерной езды. Кросс что-то удовлетворенно хмыкает под нос и включает радио. Граймсу младшему хочется, чтобы они ехали так как можно дольше, но вот уродливые туи знаменуют о том, что их путешествие прерывается у дома Шейна. Они выходят из машины одновременно, хлопают дверцы. Мать тут же появляется на пороге, как будто не хочет пускать их в дом. Солнце слепит глаза, и Карл не может рассмотреть ее как следует. — Привет, милый. С днем рождения. Она как и всегда мягко улыбалась ему, но что-то было не так. Женщина не предпринимает никаких попыток дотронуться до сына, ее голос звучит принужденно, а поза выдает сильную нервозность. Она словно мучается от какого-то зуда, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу и отстукивая ухоженными ногтями по косяку. — Привет. — Карл спокойно теснит ее плечом и проходит в дом. — Как Джудит? — Все нормально, дорогой, она отдыхает. — Ну, здравствуй еще раз, красавица, — Ниган зевает прямо ей в лицо и отбрасывает окурок на неровно подстриженный газон. — Успела соскучиться? — Давай бумаги и просто уходи. — Куда спешить? Дай Карлу побыть со своей сестренкой. Должна же ты загладить вину, раз забыла про его день рождения. — Я не забыла. «Оно и к лучшему, что Карл остался с ним». — Проигнорировала? — Ниган усмехается, делая шаг вперед и заставляя женщину дернуться в сторону. — Спасибо, что облегчаешь мне задачу. Даже маленькая бомба может взорваться очень громко. Кажется, я уже слышу это «тик-так», честное слово. — О чем ты? — Карл ведь так похож на него, не так ли? Кросс аккуратно перехватывает ее бледное лицо за подбородок. Ему не нужно пристально всматриваться — зрачок почти полностью заполнил ореховую радужку, это видно и так, особенно, в столь ясный день. Женщина болезненно жмурится; замешательство не дает ей среагировать моментально. Вырвавшись, Лори едва не падает, но Ниган успевает небрежно перехватить ее за талию. Все утро ее одолевала странная слабость: она не давала покоя и вчера, и позавчера. Ноги заплетались, как если бы она не ела несколько дней, а в голове шумело. Она так и не сказала Гарету про потерянный листок, да и зачем, если она и так знает, какую таблетку стоит принять прямо сейчас, чтобы недомогание на короткий срок отступило. — Тебе нужно присесть. Он проводит ее в дом и толкает в кресло. Ниган ничего не спрашивает: с улыбкой садясь напротив, он пристально рассматривает хрупкую и тонкую фигуру бывшей миссис Граймс. Из соседней комнаты доносится тихая возня. Слышно, как Карл вполголоса переговаривается с ребенком, расхаживая туда-сюда. — На чем мы остановились? Ах да, справки, — Надев очки, Кросс достает бумаги из широкого кармана джинсовой рубашки. — Так, соберись, Лори, я не буду объяснять дважды. Женщина ведет бровью. Сейчас ее куда больше занимают выстроенные в ряд баночки с лекарствами. Она перебирает каждую из них, благодаря провидение, что Ниган усадил ее рядом с тумбочкой, где покоилась эта фармацевтическая пирамида. — Здесь четыре вида справок о доходах. Первая — зарплатная, вторая — премиальная и льготная, третья — за выслуги и выездные операции, — он не прерывается, даже когда Лори с незаинтересованным видом раскусывает таблетку, громко хрустнув оболочкой капсулы, — четвертая — наследство и траст. Карл, как и всегда, неслышно заходит в гостиную. Он покачивает сестру на руках, рассматривая, как его мать пьет таблетку за таблеткой. Она словно не замечает его: Лори тягостно смотреть на сына, который уже вырос настолько, что потерял все ее черты. И теперь, когда он стоял за спиной этого человека — Нигана — он как никогда в жизни был похож на ее бывшего мужа. Казалось, что он прижимает Джудит к груди точно так же, как и Рик: придерживая за спину и утыкая лицом в свое предплечье. — Ты все запомнила? Мне не нужно разжевывать это заново, милая, так что, будь, мать его, так добра и послушай внимательно. Граймс младший смотрит, как в глубоком жаккардовом кресле под низкий голос Нигана медленно угасает его мать. Мальчик прислушивается к себе, но он не чувствует того, что должен. Карл знал, что всегда был для матери инструментом: он родился на свет, будучи им, так он был ей задуман. Однако он оказался совсем не той вещью, которая могла собрать что-то воедино. Даже не меняясь в лице, Карл опускается на подлокотник кресла. Парень с легкой улыбкой гладит сестру по пушистым волосам, а после подносит ребенка чуть ближе к Кроссу. Девочка несмело трогает мужчину за короткую бороду, а тот будто и не замечает, продолжая втолковывать Лори суть документов. Никто не обращает внимания, как женщина меняется в лице, стоит ее дочке оказаться с Ниганом так близко. Маленькие пальцы почти неощутимо жмут ухо, изучают незнакомый нос и рот — Лори вздрагивает. — Какая деликатная крошка. Настоящая принцесса, — терапевт тихо смеется, бегло целуя протянутую ладошку и возвращаясь к своему занятию. — Лори, сосредоточься. Твой адвокат не специализируется на экономическом праве, а я не специализируюсь на вашем мозгоебстве. Вычет счетов за дом... Карл свободно наваливается на плечо Кросса. Джудит с готовностью тянется к зачесанным назад волосам — парень приподнимает ее чуть выше. Маленькие руки пытаются заплести на голове Нигана колтун, а Карл только и рад помочь. Ведь сегодня он может делать что угодно. Он несколько секунд смотрит на Лори так ясно и невинно, как никогда не смотрел. Для него очевидно, какую муку он причиняет своей матери, однако он продолжает смотреть и женщина понимает, что ему совсем не жаль**. — Карл, что ты делаешь? — Провожу время с семьей в свой день рождения, разве не заметно? — Джудит пора отдыхать, — она нервно сжимает подлокотники, наблюдая за своими детьми, которых куда больше интересовали волосы Нигана, чем ее слова. Мужчина удивительно спокойно переносит эту возню, как будто ему совсем не привыкать. — И я не хочу, чтобы она находилась рядом с этим человеком. — Она будет находиться с ним рядом, хочешь ты того или нет. — С какой стати? — Ну, — Карл усаживает сестру на плечи Кросса, — потому что он ее будущий папа? — Что, прости? — Если сейчас он мой папа, значит, потом станет и ее. — Он... Так... Они все-таки...? Ниган тихо смеется, запрокинув голову и подставляя колючие щеки под робкие прикосновения детских ладоней. Ему ничего не нужно говорить — сегодня не его день рождения. А ты жестокий ребенок, Карл. Очень. — Все-таки что, Лори? Он нарочно не называет ее мамой. Теперь ему становится ясна вся ирония ситуации: задуманный как элемент, что должен был скрепить семью, он наоборот ее окончательно разрушил. Сегодня Карл провел последнюю черту. Он вырезал эту женщину из своей жизни точно так же, как и она его. И теперь, осматривая итоги своих трудов, он чувствовал только одно — удовлетворение. — Выясним это на суде. — Тебе никто не поверит, — парень ведет плечом и спокойно подставляется под ладонь на своей макушке. — Ты никому не нужна. От этих слов она раздраженно закусывает губу. Почему-то они не вызывают в ней обиду — она чувствует страх, как если бы Карл сказал, что никто ее не хватится и не будет искать. Ниган бегло смотрит на свои наручные часы. У них скоро самолет, а потому Карлу остается только спустить малышку обратно к себе на руки и после самолично уложить в постель. Он мягко целует ее в лоб напоследок и нехотя высвобождает палец из мягкой хватки пухлых ручек. Мальчик не знает, была ли Джудит таким же инструментом, как и он, или же кроха оказалась простой случайностью. А может, она просто не успела сделать аборт? Когда он заканчивает возиться с ребенком, то застает взрослых на тех же местах: Кросс небрежно покачивает ногой, с улыбкой рассматривая Лори, а та лишь хмурится. Ему нечего сказать — его мальчик сделал все сам. Карл трогает Нигана за плечо, а после дверь за ними оглушительно захлопывается — это было последнее, на что у Лори остались силы. — Черт, ковбой, ты действительно назвал меня папой. Ну надо же! — Кросс с улыбкой достает сигарету, дымя на ходу и не отпуская плеча подростка. — Это вместо «спасибо». Не привыкай, — Карл улыбается, даже когда получает легкий, почти неощутимый подзатыльник, который лишь приводит в беспорядок его локоны. В самолете Ниган покупает ему самое большое мороженое, но Карл не может его съесть до тех пор, пока не расчешет последний колтун в чужих волосах. ______________________ * Кока-кола была изобретена именно в штате Джорджия доктором Джоном Пембертоном в 1886 году. В Атланте функционирует музей Кока-колы. ** Отсылка к спин-оффу «Тот парень», где Рик вел себя в некоторых ситуациях точно так же, когда бы в том же возрасте.