Распутная Плоть

      Чувствуя спиной жёсткую поверхность стола и сжавшиеся сильные пальцы горлом, Эшер отчётливо понимал — не хочет он умирать. Не так, не здесь, не сейчас, во имя Запретов, он слишком молод, едва третий десяток пошёл! Но ледяной взгляд еретика не оставлял ни единой надежды на благополучный исход. Уж точно не после всего, что с ним делали в Аббатстве на протяжении вот уже нескольких дней. Его поимка сама по себе была настоящим везением, чуть ли не чудом. Памятуя о предыдущем опыте, смотрители стянули с него всю одежду и заковали в кандалы ещё до того, как он пришёл в себя, и в его присутствии непрерывно играла шарманка. Китобой оказался в цепких руках правосудия, и вот уже несколько дней правосудие пыталось извлечь из него хоть какую-то информацию раскалёнными клешнями, ножами и иглами. Тщетно.       И ведь Эшеру некого винить, только себя и свой рассеянный ум. Всего-то должно было оставаться с заключённым в допросной камере и играть на шарманке. Он остановился лишь на мгновение, на крохотную долю секунды и — этого хватило. Ассасин возник перед ним из ниоткуда - наверняка при помощи мерзкой чёрной магии, выбил шарманку и оружие и, вцепившись рукой в шею, опрокинул на стол.       Эшер хрипел и хватался ослабевшими пальцами в душившие его ладони, пинался, извивался на столе, но все его попытки не заставили китобоя даже шевельнуться. Он был крупнее, жёстче, старше — лет сорока на вид, все тело покрыто старыми шрамами и свежими, ещё не затянувшимися порезами, кровь с которых сочилась прямо на одежду Эшера. На трепыхающегося смотрителя он смотрел с жестоким любопытством.       Эшер не хотел умирать вот так.       — Не... н... над... — пытался прохрипеть он.       — Что-что? — насмешливо переспросил китобой, и это, кажется, первый раз, когда Эшер по-настоящему слышал его голос, не считая криков агонии во время пыток. — Мне показалось или грозный поборник праведности хочет о чём-то попросить? — убийца ослабил хватку на горле.       — Пощади, прошу! — сипло взмолился Эшер. В Бездну Запреты, к Чужому Аббатство, это всё не стоит жизни. — Умоляю!       — Пощадить? — брови убийцы взметнулись вверх. — Так же, как вы щадили меня?       — Пожалуйста, — выдавил смотритель. — Я-я помогу тебе выбраться, скажу, где спрятаны твои вещи.       Китобой отстранил одну руку и легко поддел маску смотрителя, открывая лицо, — худое, безусое, бледное лицо с отчаянными испуганными глазами. Эшер догадывался, что выглядит жалко.       Китобой укоризненно покачал головой и зацокал.       — Как не стыдно предавать своих братьев и свои Запреты...       — В Бездну Запреты, я не в первый раз их нарушу! — воскликнул Эшер.       — Да что ты, — насмешку можно было ощутить кожей. — Расскажи мне. Покайся перед смертью, смотритель. А я пока подумаю, стоит ли оставлять тебе твою жалкую грешную жизнь.       — Я... я нарушал второй запрет. Лгал своим братьям и учителям в лицо и втайне смеялся над ними.       — Как интересно.       — Я на-нарушал третий запрет, крал у простых горожан, когда их арестовывали по подозрению в связи с чёрной магией.       — Продолжай, смотритель, продолжай.       Хватка на горле совсем ослабла, но Эшер не обманывался — стоит ему сделать лишнее движение, и убийца прикончит его. Китобой слушал с каким-то садистским наслаждением. Было ли это удовольствие от осознания того, насколько на самом деле прогнило Аббатство? Или что один из смотрителей сейчас был в его полной власти и молил о пощаде? Эшер не знал, но в его голове созревала шальная, до отвращения безумная, но спасительная мысль.       — Я, — Эшер судорожно сглотнул. — Я нарушал шестой запрет. Часто, — медленно-медленно он протянул руку вниз, кончиками пальцев по обнажённому израненному торсу убийцы, и остановился, соприкоснувшись с чужой промежностью.       Китобой прищурился, но руку не отпихнул. Эшер опасливо погладил сквозь ткань плоть убийцы. Сердце заходилось в бешеном ритме от волнения, и по телу стекал пот, но внутри начало разливаться мирное, безмятежное спокойствие. Что есть тело, в конце концов? Пустяк, малая плата за сохранённую жизнь.       — Я наведываюсь в «Золотую Кошку» почти каждую неделю, а потом прихожу в Аббатство и молюсь со своими братьями о том, чтобы Запреты защитили меня от Чужого.       — Достаточно, — мощная грудь китобоя дрогнула от смешка. — Стаскивай штаны. Живее, у тебя не так много времени, — пальцы снова сжали горло, когда Эшер заколебался. Не так уж удобно лежать на столе и раздеваться, но с горем пополам он выдернул из штанины и белья одну ногу — вторую китобой бесцеремонно оттянул в сторону и прижался пахом к паху. Член убийцы был вставшим и твёрдым, это казалось неправильным — после стольких истязаний и голода? Эшер был уверен, что даже тут не обошлось без чёрной магии. — С меня тоже, смотритель, — елейно потребовал китобой.       Да он вовсю наслаждался происходящим.       Эшер, стиснув зубы, высвободил убийцу из простых, очень лёгких штанов, которые ему надели уже здесь, в Аббатстве. Китобой не думал облегчать ему жизнь, по-прежнему держал ладони на его шее, прижимал к столу, и когда его плоть оказалась на свободе — еретик направил её меж ягодиц Эшера и вошёл без подготовки, используя заместо смазки свою же кровь.       Молодой смотритель горячо восхвалил духов и Бездну за то, что он и правда нарушал шестой запрет так часто — иначе ему пришлось бы худо. Убийца словно мстил всем своим мучителям разом, вбивая Эшера в стол до скрипа и опрокинутых вещей, без малейшего намёка на хотя бы предупредительность. Первый полузадушенный писк смотритель издал от шока и неожиданности, второй, третий стон не смог сдержать из-за вязкой тянущей боли. На четвёртом Эшер хватался побелевшими пальцами за край стола уже от наслаждения и старательно убеждал себя, что дело в исключительно в распутной плоти и самой греховной сути человека - хотя очевидно, что происходящее насилие начинало ему нравится. В какой-то момент стало неважно, что он вообще-то продавал себя, чтобы спасти свою жизнь, что этот человек способен убить его так быстро, что он даже не заметит. Важным был только его большой твёрдый член, который проникал всё глубже и быстрее и, вопреки (а может и благодаря) боли, приносил столько приятных ощущений. Эшер забылся и, откинув голову, застонал во весь голос.       Если китобой всё равно его убьёт, то, по крайней мере, перед смертью у него был отличный секс.       Убийца отпустил его горло — наконец-то — только для того, чтобы упасть на него всем своим мощным телом, с утробным рычанием изливаясь внутрь Эшера. На смотрителя плотным маревом опустился его запах, — запах пота, крови, горелой кожи и отчего-то морской соли, — и он кончил, представляя, что именно так пахнет в Бездне.       Потолок допросной камеры кружился и покрывался пятнами. Еретик отстранился, привёл себя в порядок и, оглядевшись, забрал сиротливо откинутый меч.       — Благодарю за гостеприимство, — насмешливо прохрипел он Эшеру, который был слишком расслаблен, чтобы даже просто приподняться. — Надеюсь, мы больше не встретимся, — и распался на чёрные всполохи.       Пока смотритель лениво раздумывал, нужно ли встать и забить панику или лечь на пол и сымитировать бессознательное состояние, а может, остаться на столе и обвинить еретика не только в побеге и чёрной магии, но и в сексуальном насилии, китобой методично прорезал себе путь к свободе.