Распутная Плоть

      Каким бы развратным и пренебрежительным к Семи Запретам Эшер ни был, трудно вообразить большее для него наслаждение, чем хруст ломающихся пальцев грешника под его каблуком. Он давил и давил, и давил, пока вопль агонии не перетёк в жалкий скулёж, и одним точным ударом в затылок вырубил его. После указал братьям на оставшиеся комнаты. Двое смотрителей, не сговариваясь, двинулись в разные стороны. Ещё двое стояли снаружи с шарманками — на всякий случай. Эшер потрепал Сойку по ушам и пошёл вверх по лестнице.       Рядовое происшествие: кто-то пожаловался на странное поведение соседа, приплетя к горстке зёрен истины неимоверное количество выдумки и фантазии. И, как ни странно, попал пальцем в небо — в подвале обычного на вид башмачника обнаружились стол и инструменты в засохшей крови, в корзине рядом — месиво из крысиных костей, хвостов и внутренностей, а на стене над всем этим предстало поистине мерзкое зрелище: четверо прибитых гвоздями распотрошённых младенцев, которым не было и полугода.       Эшер избил башмачника так сильно, как мог себе позволить, — то есть, вполовину не так сильно, как хотелось. Еретика ждал допрос в Аббатстве, и ему необходимо быть относительно целым, чтобы было, что ломать. Смотрителям оставалось только исследовать дом на предмет запрещённых артефактов. По крайней мере, решилась загадка повальной пропажи детей в бедных районах: не из-за царящего там голода и озверевших каннибалов, не способных найти иное пропитание.       — Искать, Сойка, — скомандовал смотритель на втором этаже. Верная волкодавица взяла след и повела Эшера вглубь, в самую маленькую и тесную комнату, вмещающую только матрас да ночной горшок. Слишком маленькую по сравнению с тем, как выглядит дом снаружи. Смотритель обыскал помещение на предмет потайных рычагов или кнопок. Ничего не найдя, он пожал плечами, достал саблю и проломил деревянную стену.       Внутри потайной комнаты находилось до боли знакомое сооружение в тёмно-синих и фиолетовых полотнах. Сойка заскулила, когда Эшер прошёл сквозь пролом и приблизился к алтарю Чужого. Волоски на шее встали дыбом, как всегда бывает, когда рядом так называемая руна — еретический артефакт лежал на этом алтаре, окружённый небольшими шёлковыми мешочками, окровавленными и дурно пахнущими. Он прикоснулся к ней.       Братья говорили о головокружении, тошноте, головной боли. Некоторые чувствовали покалывание и зуд в неприглядных конечностях. Кое-кто утверждал, что видел самого Чужого, смотрящего на них из тёмного угла — как правило, это были люди с богатой фантазией. Чаще всего говорили о пении.       Эшер чувствовал, что мир плывёт перед глазами и одновременно обретает невероятную резкость и яркость цветов. Он сглотнул и взял артефакт в руки.       Истошный, почти истеричный, резко оборвавшийся лай Сойки заставил смотрителя стремглав выбежать обратно в комнату с оружием наголо. Он успел увидеть, как собака, пошатнувшись, упала на бок с торчащим из шеи дротиком. Сердце Эшера невольно ёкнуло от страха — не за себя, за любимицу Сойку. Над ней, чуть наклонив голову, стоял китобой.       Смотритель застыл изваянием. Убийца перевёл на него взгляд — по крайней мере, так это выглядело. Эшер напрягся, как натянутая струна, готовый отразить атаку в любой момент. На первом этаже играли шарманщики, и убийца не мог использовать чёрную магию, но и без неё китобои были опасными.       — Не стоит так нервничать, брат. Эфес твоего меча вот-вот сломается.       Голос звучал приглушённо и гнусаво из-за китобойной маски, но Эшер узнал бы его из тысячи даже во сне. Смотритель выпрямился и сложил меч в ножны. В позе и положении рук китобоя засквозил немой вопрос, но он исчез, когда Эшер приоткрыл собственное лицо и продемонстрировал белозубую улыбку. Еретик фыркнул.       — Какое провидение каждый раз толкает тебя именно туда, где я занимаюсь работой?       — Хотел бы я у тебя то же самое спросить.       Он подошёл и присел над Сойкой, положив руку на её мохнатый бок. Дышит.       — Что это?       — Ты о чём?       — Что. С моей. Собакой, — раздельно отчеканил Эшер. Убийца пожал плечами.       — Просто снотворное. Не то, что бы мне стоило его тратить, но… — смотритель облегчённо вздохнул, пропуская дальнейшие объяснения мимо ушей. Он переложил голову Сойки в более удобное положение и вновь поднялся.       Спрятанная сабля, опущенные плечи, открытые руки. Эшер был расслаблен, будто в компании хорошего друга, но его глаза следили за каждым движением китобоя. Пальцы подрагивали, готовые в любой момент выхватить меч, а стопы повёрнуты таким образом, чтобы можно было быстро перейти в боевую стойку.       Эшер ни на мгновение не забывал, что перед ним ассасин Дауда.       — Чем обязан простой башмачник твоему визиту?       — Такой ли уж простой? — Китобой кинул взгляд сначала на разлом в спальне, а затем куда-то в район сумки Эшера. Руна была скрыта от глаз, но еретик её словно почувствовал. — Впрочем, вы сделали за меня всю работу. Почти всю. Ты ведь будешь хорошим смотрителем и отдашь мне свою находку?       — Этот еретический артефакт конфискован Аббатством, — Эшер скрестил руки на груди. — С какой стати мне его отдавать?       — Потому что я заберу его, так или иначе. Ты можешь выбирать, насколько кроваво я это сделаю, — тон китобоя был настолько спокойным и обыденным, что у смотрителя пробежали мурашки по спине и шее.       — А что я получу, когда отдам тебе руну? — Эшер натянуто улыбнулся, намеренно сказав «когда», а не «если».       — О, мы договоримся. Как мы обычно и делаем, — китобой выдал слабую полуулыбку, но его глаза сверкнули и пробежались по всей фигуре. Эшер закусил губу, прищурился и задумчиво посмотрел куда-то влево, но через секунду улыбнулся, как довольный толстый кот.       — Как насчёт ответа на вопрос?       — Как угодно. Но я не на каждый отвечу, имей в виду.       — Хочу знать твоё имя.       — Имя?       — Моя речь достаточно чёткая, чтобы ты услышал и в первый раз, — смотритель пожал плечами. — Поднадоело постоянно обращаться к тебе «еретик».       Еретик хмыкнул, но смотрителю показалось, что он несколько обескуражен.       — Монтгомери, — сказал китобой после некоторого колебания. Эшер укоризненно покачал головой.       — Это же фамилия, а не имя.       — Какое это имеет значение? Все зовут меня Монтгомери. Давай сюда руну.       Смотритель пожал плечами, достал артефакт из поясной сумки и перешагнул через Сойку. Монтгомери протянул вперёд руку, Эшер же с игривой улыбкой оттянул артефакт назад, продолжая приближаться, пока не оказался так близко, что мог почувствовать дыхание китобоя на своём лице. От убийцы пахло кровью и тем неприятным гнилостным ароматом, какой бывает в местах с высокой влажностью. Какая-то мысль зачесалась в голове смотрителя, но тут же исчезла под давлением настоящего.       Монтгомери прикоснулся к лицу Эшера. Он не снял перчатки, и это заставило смотрителя слегка сморщиться. В какой канализации или канаве могли побывать эти руки до того, как китобой пришёл сюда? Как часто он их стирает, в конце концов? Перед мысленным взором вновь встали выпотрошенные младенцы. От мысли, что частицы чего-то похожего теперь были на его щеках, захотелось немедленно умыться.       Китобой тем временем улыбнулся. Наклонился. В момент, когда их губы невесомо соприкоснулись, руна была отброшена вдаль комнаты, а меч смотрителя проткнул вскрикнувшему китобою живот. Кровавое пятно быстро расползалось по макинтошу, тёмное, хотя из-за влияния руны казалось, будто оно флуоресцирует.       — Ах т... мерзавец… — хрипнул убийца, распахнув глаза. Он выглядел больше ошарашенным, чем разозлённым. Монтгомери попытался взять смотрителя за плечо, но Эшер перехватил и вывернул его руку до хруста. Чуть повернул лезвие, выжав из убийцы болезненный стон.       — Ассасин ужасного Клинка Дануола правда настолько беспечен? — проворковал он с безмятежной улыбкой. — Или тебя так покорила моя задница, что ты забыл обо всём на свете? — сабля любовно и очень медленно вонзилась глубже.       Китобой охнул и зарычал, как раненый зверь. На лице отразился весь испытываемый им гнев, но еретик быстро взял себя в руки.       — Бес… печен?.. — усмехнулся он сквозь боль. — Ты уверен, что… из нас… двоих именно я был… беспечен? — китобой оттянул голову назад, как если бы ему было тяжело держать прямо. А затем — чертовски неожиданно для Эшера — резко мотнул ею вперёд, ударяя смотрителя по носу. Эшер коротко вскрикнул, отшатываясь и выпуская клинок из рук. Монтгомери немедленно вытащил из себя оружие, даже не поморщившись, отбросил его в сторону и, выхватив собственный меч, кинулся на Эшера.       Смотритель затрепетал где-то в глубине души. Рана была серьёзная и очень болезненная, и всё же еретик сражался мастерски. Обезоруженный Эшер едва успевал уклоняться, то и дело спотыкаясь о тело Сойки. Китобой, его отточенные атаки, его ярость вызывали ужасающее восхищение. А где-то в углу комнаты руна продолжала искажать смотрителю реальность, так что тот не особо удивился, когда постепенно начал возбуждаться.       Монтгомери пинком отбросил Эшера в стену и едва не рубанул по горлу. Тот вовремя успел присесть и из своего положения плечом пихнул колотую рану еретика. С мучительным хрипом китобой упал на пол, успев тем не менее сделать смотрителю подсечку.       Эшер опрокинулся на спину. Затылок встретился с полом, и перед глазами — в которых мир и так плыл, и пел, и шептал колыбельные Чужого! — заплясали звёзды. Смотритель зажмурился, пытаясь избавиться от этой вакханалии. Китобой воспользовался моментом, сел верхом на смотрителя и обездвижил его.       Несколько мгновений оба пытались просто отдышаться.       Монтгомери, удерживающий его руки по сторонам от головы, хрипло рассмеялся.       — Я знал, что вы, фанатики, сумасшедшие, но ты казался мне более-менее разумным. Чего ты только пытался добиться этой глупой выходкой?       — Ты наклонись — я тебе на ушко скажу, — прошептал Эшер. Он всё ещё не открывал глаза и мельком удивлялся, почему его братья до сих пор не прибежали. Их драку нельзя было не услышать.       Еретик фыркнул — и послушно наклонился. Пряди волос пощекотали смотрителю щеки. Эшер невольно улыбнулся, а затем улыбнулся ещё шире, когда прошелестел на грани слышимости:       — Хотел проверить, правда ли разрезанные внутренности такие же мягкие, как женское лоно.       Прозвучал рваный вздох. Прижимающие его запястья к полу руки сжались с такой силой, что косточки захрустели. Смотрителю не нужно было видеть его лицо, чтобы понять, что на этот раз китобой по-настоящему потрясён.       — …и Аббатство ещё смеет обвинять нас в извращённости? — пробормотал он.       Эшер беззвучно расхохотался и наконец распахнул глаза. Он чувствовал себя странно, как будто он пьян. Кроме того, лёгкое возбуждение от драки переросло в самый настоящий стояк — сидевший верхом китобой не мог его не почувствовать. Смотритель не стал ничего отвечать на возглас Монтгомери. Не захотел. Он приподнял голову — китобой всё ещё нависал над ним — и лизнул убийцу в подбородок.       — Глаза Чужого, — выдохнул убийца. Эшер изогнулся в спине, завозился — неудобное положение, очень неудобное, — нашёл своими губами чужие и прижался к ним. У них был привкус крови и пота, но никакой другой не казался смотрителю более сладким. С едва слышным стоном Монтгомери впился и проник языком в чужой рот. Хватка на правой руке неожиданно ослабла — китобой зарылся в шевелюру смотрителя, массируя кожу головы. Эшер высвободил руку, огладил крепкое, мускулистое плечо и спину и остановился, наткнувшись на влажную ткань рядом с ранением.       Китобой разорвал поцелуй.       — Лучше не делай того, о чём можешь пожалеть, — выдохнул он в губы смотрителя. Эшер облизнулся.       — Я обещаю быть нежным, — и вошёл указательным пальцем в рану.       Рука, зарывшаяся в его волосы, мотнулась, прикладывая ещё раз смотрителя головой об пол, а удерживаемое запястье обожгло болью.       — Сука! — вскрикнул китобой. Его тело вздрогнуло и задрожало от боли, и это было потрясающе. Эшер слегка вытащил палец и затем засунул сразу два, вызвав ещё один болезненный крик. Это не было похоже на лоно, это горячо, намного горячее, и куда больше влаги, крови, которая стекала по пальцам и руке и впитывалась в рукав. Эшер был готов кончить от этого ощущения. Он задвигал пальцами вперёд-назад и сам пытался тереться пахом о пах Монтгомери, который гневно выкрикивал ругательства.       — Я тебя убью, грязная ты блядь! — прорычал он нечеловеческим голосом. И снова приложил его головой, до звёздочек и искр перед глазами, но эта боль не могла отвлечь Эшера от наслаждения, которое он испытывал, копаясь в кишках. Он издал скулящий, полубезумный смешок. — Тебе это сме… смешным кажется? Фанатичный ублюдок…       Болезненно взвыв, китобой уронил голову смотрителю на плечо. Шею опалило его дыхание, а затем — затем убийца впился зубами в его горло. Эшер вскрикнул. И почти без перехода гортанно застонал, кончая.       Китобой и смотритель превратились в грязный, влажный, дурно пахнущий кусок плоти, не имея сил отлипнуть, отодвинуться друг от друга. Эшеру заложило уши, ноги тряслись от оргазма, а в голове ни единой мысли, кроме той, что мир перед глазами плавится, точь-в-точь как затвердевший кусок мёда на огне.       Он пропустил момент, когда китобой отстранился, зато очень хорошо почувствовал его ладони под рубашкой — распалённой коже казалось, что они обжигают, как уголь. Китобой провёл ладонями по животу, спустился к штанам и торопливо, зло сдёрнул их. Развёл в стороны ноги — и его член протолкнулся внутрь Эшера.       — А!.. Нн-н… — смотритель выгнулся против воли. Ему отчаянно не хватало воздуха, и было так жарко, словно он варился в кипящем сексуальном котле. Эшер нежился в этом пронизывающем всю его суть удовольствии и негромко, на выдохе, постанывал. Руки сами потянулись к китобою.       Монтгомери перехватил его запястье.       — Только посмей, обмудок, — предупредил он. — Оторву, — сопроводив свои слова особо резким толчком.       Эшер ответил ему жалостливым взглядом.       — Ну, пожалуйста… — китобой зажмурился и мотнул головой, словно сбрасывал наваждение, словно тоже ощущал этот маревый кипящий жар. Сам протянул руку к своему ранению.       — Ты у меня за это по гроб жизни в долгу будешь, смотритель.       Липкое, влажное нутро обхватило конечность Эшера, и тот едва не задохнулся от восторга. Он почти не шевелил рукой — китобой делал это за него, толкаясь и насаживаясь сам, и это ощущалось во сто крат лучше. Теперь они оба входили друг в друга, издавая хрипы, вскрики и стоны. На последнем движении Монтгомери сжал Эшеру горло, перекрывая доступ к кислороду — в этом было что-то ностальгическое, — навалился сверху и перекатился на пол.       Эшер не мог сказать, как долго они лежали в полубессознательном состоянии. Но определённо долго, судя по тому, как заворчала Сойка, постепенно приходя в себя. Услышав собаку, китобой рядом подорвался — охнул, упал обратно, держась за бок. Затем, приложив усилие, встал на ноги и медленно побрёл к углу комнаты — туда, где лежали его клинок и руна. С тяжёлым вздохом убийца поднял оружие, окинул его задумчивым взглядом и убрал в ножны. А потом взял руну.       Едва его пальцы коснулись еретического артефакта, как с Эшера словно спало наваждение. Мир вернул себе привычную, нормальную яркость, но что важнее: посмотрев на окровавленную руку, смотритель почувствовал не возбуждение, а отвращение и тошноту.       — Что… что это было? Что произошло?.. — выдавил он.       — Есть у рун такое, знаешь ли, свойство, — ответил Монтгомери. — Обычных людей с ума сводить, — китобой прихромал обратно к смотрителю, морщась от боли. Эшер вздрогнул и нервно сглотнул, когда он оказался рядом, уверенный — как будто здесь могут быть сомнения! — что после такого ему точно перережут горло.       — А ты зна… значит, не обычный человек…       — Разумеется. Я грязный еретик, забыл? — фыркнул Монтгомери и направился к окну. — С вашего позволения, смотритель, у меня тут смертельная рана…       — Ты оставишь меня в живых? — Эшер был ошарашен. Китобой усмехнулся, полуобернувшись.       — Я просто не могу позволить себе избавиться от человека, пытавшегося меня заколоть и поиметь. И не забывай, что ты нахрен в долгу теперь, — с этими словами убийца грациозно вышел в окно.       Грациозно, как лошадь, и ругаясь, как моряк.