Давно забытое чувство

*** «Черное дерево, белый снег, Жаркий январский полдень. Я — не твой человек, Ты — не мой человек. Мне бы об этом вспомнить…» Го́рка злобно выдернул лист из печатной машинки. Скомкал, швырнул в угол. Да сколько ж можно. Он извел уже три пачки бумаги на это дерьмище. Целый месяц ничего хорошего в голову не приходит. А голова была его единственным способом заработка. Он понуро встал, прошлепал на кухню, открыл холодильник. Почесал репу. Ну вот. Один персик в жестяной банке, бутылка кетчупа с остатками на дне, засохший сыр. Хлеб с плесенью. Он и раньше не жил на широкую ногу. Но на хлеб с маслом хватало. Теперь же в его желудке не было ни крошки по нескольку дней. Равно как и достойных мыслей в голове. А сдавать в печать ширпотреб совесть не позволяла. Поэтому душа поэта упивалась собственным несовершенством, пока пищевод поэта иссыхал в неутоленных жажде и голоде. В куртке нашлась непочатая пачка сигарет. Эко богатство. И когда он их купил? Забыл уже. Голова и впрямь совсем не та. Го́рка оглядел скромное жилище с порога. Одна комната, небольшая прихожая. Необъятная кухня, да только к чему она ему? Ни женщины, ни таланта к кулинарии. Ванная, туалет. Один диван. Один стол. Два окна. Печатная машинка, как центр существования. Вот и все. Го́рка вытер лицо грубой ладонью, как расцарапал. Твою мать, нет, так не пойдет. Из уныния стихов не рождается. Надо проветриться. Гулкий подъезд встретил неработающим лифтом и недовольной уборщицей. — Курить на улицу! Надымят, накидают окурков! Совсем не уважают чужой труд! — Привычно ворчала Клавдия Ивановна. Го́рка знал ее, иногда здоровался, чаще — безответно. Но курил и правда всегда на крыльце. Или на балконе, в зависимости от погоды. Сегодня была осень, первое число. Все медленно умирало прямо на глазах и вызывало тошнотные приступы неуместной ностальгии. Го́рка сплюнул ее под ноги, пусть там валяется. Нахрен, нахрен, нахрен. Спустился по ступенькам, вышел на площадку у дома. Турник, две качели сомнительного вида, ржавая перекладина для ковров. То, что надо. Он уместил костлявый зад на мерзлые железные трубы, устроился поудобнее, нахохлился зимним голубем и подкурил первую сигарету. По опыту знал — до настоящей поэзии таких еще три. Он точно отморозит себе седалище. — Угостите? Го́рка вздрогнул, будто его тронули за плечо. Но никто не трогал. — Сигареты, я имею в виду. Поэт достал пачку, открыл, протянул говорившему не глядя. Разбазаривает заначку. Ну, да ладно. Быстрее заткнется. И не будет мешать ему рожать великое. Стрелок вытянул сигаретку, уселся рядом. Щелкнула зажигалка. Повеяло теплом. Не к добру это. — Вы тут живете? — Узкие пальцы ткнули огоньком в сторону подъезда. Пришлось отвлечься от поиска рифмы к слову «вектор». И чего ему молча не курится? — Шестой этаж, — отмахнулся Го́рка и снова уплыл в свои размышления. Дедлайн хлестал кнутом пятки. Расслабляться некогда. Затянулся. — Шутите, — не унимался болтун, — у меня пятый. Соседи, значит. — Ага, — вежливый Го́рка не смог смолчать. И тут дошло. — Так это у тебя вечно аппаратура издает звуки раненного тюленя? Го́рка не спал уже три дня. Потому что сосед снизу пытался реализовать себя как личность. Посредством электрогитары сомнительного качества. С усилком китайского происхождения. Со слухом ужаленного гиппопотама. Оправдания полуночным концертам из самых глубин ада Горка, как природный жаворонок, искать даже не пытался. Ненавидел без оправданий. А теперь вот еще и по роже настучать можно. Удача. — Не, — без зазрений совести ответил собеседник, — у друга. Его телка бросила. Кантуется у меня пока. Словечки «кантуется» и «телка» никак не вязались с дипломом филфака, прочно засевшем у Горки в голове. Он мельком глянул на паренька. Худющий, в бесформенных шмотках, ношеных синих кедах, рюкзак за плечами болтается как тряпка. Ему хоть восемнадцать есть? Пыла поубавилось. Детей бить негоже. — Слышь, тебе сколько? — Двадцать, — вот не моргнув даже. — Смотри мне, а то засудят, что скуриваю малолетку, — Го́рка выплюнул горечь от фильтра к резиновым тапкам, в которых вышел во двор. Стало стыдно. — Не верите? — Парнишка встал, сунул руки в карманы, заглянул Го́рке будто в самую душу, — приходите в гости, паспорт покажу. Подмигнул и сгинул. Го́рка сидел еще минут сорок, погребенный под кривыми, бесформенными вопросами. Как его зовут? Почему раньше не встречались? Ему серьезно двадцать? Это линзы или и впрямь глаза фиалковые? Я сегодня хоть строчку сочиню? И зачем он сел к этому хмырю в машину?