По капле

«Цирковая Тварь».

Осень четвёртого года третьей эпохи, Аллория, столица.

       Голос монстра сладок, словно мёд или самые нежные грёзы. Чудовище не видит нас и испуганно озирается в своей тесной клетке. Кого-то ищет? Зрелище столь нелепое, что каждый из нас улыбается. Мы все отлично знаем, что пение этого существа подобно по красоте таинственному шёпоту далеких звёзд, но внешний облик твари может вызывать лишь смех. Чудовище — наша игрушка. Эй, слышишь?.. Мы уже заждались! Нас много, монстр в одиночестве дрожит, а мы смеёмся. Это же очень весело, не так ли? Человек с кнутом замахивается и кричит, а мы радостно подхватываем приказ: «Живо поднимайся и пой, цирковая тварь!».       И звонко тают в пустоте все слёзы, и глухая тишина алчно пожирает долгий крик бессильной боли, и снова нет никого, кроме меня. Та единственная, что когда-то была добра, давно исчезла. Я так нуждаюсь в тебе… мне больно! Мне бесконечно больно. Дни и ночи сливаются в одно целое, петля на шее душит, и я грызу пальцы на руках, давясь кровью и слезами. Человек с кнутом — бессердечный демон. Я хочу, чтобы ты вернулась и спасла меня, хочу услышать твой голос и ощутить прикосновение, вздохнуть полной грудью. Однако воздух пахнет только безысходностью, колючая пустота бьется в груди вместе с уставшим измученным сердцем, а слух разрывает очередной приказ: «Поднимайся и продолжай петь!».        Чудовище обречено бесконечно тянуть свой простенький мотив, не имея шанса остановиться и замолчать.       Мы только и умеем, что приказывать и причинять боль. Никто и никогда не протянет руку без надежды на слова благодарности или восхищённый взгляд. Каждый сидит в своей собственной клетке и смеётся, видя уродливую морду в соседней, точно такой же. Прекратим ли мы когда-нибудь показывать пальцем и тянуться к кнуту всякий раз, когда перед нами монстр?        Если честно, в моих силах только надеяться и давать себе обещания. Повторять, что однажды я сделаю завтра не таким, каково есть сегодня. Грёзы?.. Пустые надежды? Что же, вполне вероятно, но иначе никак нельзя. Никогда не коснусь рукояти кнута, никогда не обрушу безжалостного удара — и в этом клянусь. Без повторения банальной клятвы я захлебнусь своими слезами — или небеса над головой раскрошатся.       Но почему рука, что была столь нежна, теперь бьет так больно? Почему ты оставила меня и обернулась бессердечным демоном? Вернись, пожалуйста. Вернись, умоляю, я всегда тебя жду… Коснись моей ладони, что неизменно остаётся протянутой для тебя. Я пою в звенящей тишине, думая о прошлом и будущем, а мир кружится где-то очень высоко над всеми мыслями.       Тварь обречена исполнять приказы и служить для нас потехой. Нелепое чудовище, что ничего не видит, обладает прекрасным голосом, напоминающим журчание чистого горного ручья. Нам, не так ли, безразлично, насколько больно нашей игрушке? Он там, во мгле, он не ведает о нас, но презрирает. И пусть. Пусть рыдает или воет хоть до хрипа. А мы будем веселиться! Мы смеёмся и требуется, смеёмся и показываем пальцем, смеёмся и бросаем камни…       Я тяну руки через прутья клетки и беспомощно кручу головой. Я пою, хотя всех тех, кто хохочет в темноте, презираю и ненавижу. Я плачу и продолжаю повторять надоевшую мелодию.       Я — цирковой монстр.

***

«Снег цвета гари».

Лето пятого года третьей эпохи, Аллория, Ниелер.

      Вдох, вольт, выдох. Выдох, вольт и пируэт. Вдох, выдох, вольт. Трещат кости, скрипят зубы и крутятся проклятые шестеренки на часах. Уставшее безмозглое тело хнычет каждой своей натянутой до предела мышцей. Этот удар был, не правда ли, хорош? Спасибо за очередной урок, уважаемый мастер, я с нетерпением жду нашей следующей встречи. Усталость? Не знаю подобного слова. Всегда к вашим услугам, я — смиренный и покорный ученик.       Душа прозрачна изначально — как отёртый до блеска красивый сосуд. Душа не различает добра и зла, поэтому с момента первого вздоха никто никому не должен ничего. Никто не может быть обязан поступить благородно, ровно как и никто не может бы обязан поступить дурно. Но всюду, всюду, всюду, всюду льётся этот шёпот, пачкает безупречную идеальность — и чистым не остаётся никто. Забывая про шанс на выбор, испуганно сминаем свободу и добровольно сжигаем, словно крамолу. Потому что так правильно. Именно так — правильно, ведь иначе хрупкий мир, где каждая шестеренка крутится так, как ей надлежит, развалится на части.       Все эти слова о сострадании и справедливости похожи на ледяной снег. Они свалились на меня, пронзая кожу и настырно забираясь под неё, скрыли ясность взора. Я ловлю себя на длинных рассуждениях о том, как мне надлежит поступить, что есть правильно и где кроется трижды проклятая истина. «Хочу помочь, хочу сделать лучше», — бред, короткая цепь, похожая на поводок, но никого не волнует это. Мёрзну в одиночестве, наедине с этими обязательствами и долгами, облепившими глаза. Белый цвет, лживый в своей праведности, — и я как-то в нем умудрился измазаться с ног до головы.       Да чёрт с ним, пусть было бы и так. Час от часу не легче, но это хотя бы не столь сильно царапает понятие о морали. Но только, видимо, какая-то дрянь решила, что пора наивности себя исчерпала — и ткнула меня лицом прямиком в чернильный пепел.       Над горизонтом полыхает багровый цветок, земля вся наряжена лёгким дыханием весны. А я не вижу ничего. Никто не видит ничего. Веки залеплены. Я ощущаю весну, я чувствую ласковый прекрасный призрак летнего солнца на своём лице… Я знаю, что ещё чуть-чуть — и все прочие цвета снова вспыхнут перед моим взором. Жалобно вздыхаю этот трепет, тянусь к нему, но слышу лишь только одно.       Вольт, прыжок, удар! Вдох, выдох, поклон! Снова и снова, все надежды разбиваются о повелительные крики. Едва я пытаюсь поднять лицо, слова обрушиваются, словно три тонны гранита. Вдох, вольт, выдох! Выдох, пируэт и выдох! Вы сегодня рассеянны, Ваше Высочество; вы сегодня не отработали нормы, поэтому поднимайте свой меч…        Я слышу далёкую песню, это восхитительное эхо, но способен разглядеть лишь дым, поднимающийся от края тлеющих небес. Я чувствую соленую гарь, мои руки все в ней перепачканы — они уже плавятся. Я дышу гарью, и вы все дышите гарью вместе со мной; я залпом глотаю пепел, который вбивают в меня чужие удары; я, как и все вы, давлюсь, но не выплевываю. Пепел трещит во рту, скребёт гортань, — пепел повсюду, ибо и чёрный, и белый в ваших головах бесконечно сгорают. Эта вонючая гарь абсолютно везде, ваши счастливые лица ею забиты, и никто не поднимет взгляда.       Я тоже, наверное. Я знать не желаю ту тварь, что однажды спалит это небо.       «Выдох, вольт и вдох. Пируэт, удар, поклон. Вы сегодня рассеянны», — недовольно говорю я себе, когда рядом нет Мастера. И омерзительные тяжёлые слова заглушают мелодию, льющуюся откуда-то сверху.

***

«За закрытой дверью».

Осень пятого года третьей эпохи, Аллория, столица.

      Неужели мы и в самом деле рождены для того, чтобы познать это чувство?.. Его всеобъемлющая сила выбила землю из-под моих ног, перемешала и спутала все, что можно было перемешать и спутать. Сказки о любви всегда казались мне самыми глупыми и самыми далёкими от реальности, но прямо сейчас я дрожу с головы до ног и кончиками пальцев жалобно шарю по холодной стене, не натыкаясь ни на что. Деревянные губы против воли шепчут в пустоту молитву: «Не бросай, никогда меня не бросай!» — а я иступленно смеюсь над собой.       Ты — мое спасение, моя надежда. Ты — тот, кто пожалел меня, кто первым протянул руку. Среди лживых масок, из-за которых выглядывали жестокие оскалы, только ты один не побоялся не скрыть своего печального лика. Среди противных язвительных шепотков, хлестко бьющих по восприятию: «Монстр, чудовище!», твой голос звучал, подобно словам ангела. Ты — тот, кто меня согрел, кто подарил мне пронзительное тепло объятий. Ты — мой защитник, наставник, учитель, моя поддержка. Я не хочу делить тебя ни с кем другим — и это яростное желание напоминает сухое пламя в горле.       Гордость?.. Боже мой, да кому она сдалась! Словно жалкий нищий, готовый биться головой ради ничтожного подаяния в парочку ласковых взглядов, смотрю снизу вверх. Все, что только пожелаешь, ты можешь творить с моим сердцем, а я и слова не скажу. Ты понимаешь? Что цена этой наигранной самоуверенной улыбке, — на самом деле я принадлежу тебе всем своим существом. Ни одна собака не бывала так предана своему хозяину, как предан тебе я.       Мне казалось, что я отлично знаю, что значит любить, — бред. Это чувство делает нас рабами и одновременно возвышает к невероятному блаженству; оно забирает все и причиняет адское страдание, но взамен даёт острое осознание, зачем вы живите. Как же просто, оказывается, приручить человеческую душу! Достаточно нескольких десятков фраз, сказанных с нужной интонации, — а далее мы рады обманывать себя. Далее мы добровольно суём кому-то в руки ключи от своего сердца в тщетной надежде, что наши раны обработают и поцелуют. Готовы уничижаться, плакать, скулить и ползать на коленях… И это нестерпимо мучительно, будто бы из каждой жилы тянется кровавая нити.       Проще умереть, чем однажды увидеть разочарование в твоих глазах. Когда кто-либо произносит дурное слово в твой адрес, я едва сдерживаюсь, чтобы не попытаться убить его в тот же миг. Твоя грусть или боль режет, как тупой ржавый клинок, и я готов на что угодно, лишь бы увидеть твою улыбку. Как мне сделать тебя счастливым, братик?..       С кем ты говоришь сейчас? Этот человек для тебя важнее, нужнее, интереснее, чем я?.. Пламя в груди алчно взвивается, опаляя нервы, а я улыбаюсь и сжимаю зубы. Я промолчу, но внутри все надрывается капризным криком: «Хочу, чтобы ты был только моим!». Преданное чудовище ревниво наблюдает из-за угла и всякий раз замирает, охваченное болью, страхом и яростью, когда замечает рядом с тобой кого-то другого. Конечно, я проглочу все эти эмоции, но пальцы красноречиво и жалобно подрагивают. Смешно. Пара лишних движений — и мы готовы вцепиться в глотку конкурентам, словно обезумевшие животные, просто потому что понимаем, что не сумеем жить, когда перестанем быть нужными.        «Я так люблю тебя, » — эти нелепые беспомощные слова повисают, как долгое эхо в пустоте. Что может быть глупее?..       Я принадлежу тебе, всем своим существом, и ни одна собака не была так предана своему хозяину. Я всегда, вечно буду любить тебя, что бы ни произошло.

***

«Ворон».

Осень шестого года третьей эпохи, Мглистые горы.

       Ничего не осталось, кроме слетевшихся падальщиков, которые терзают мой труп. Все, что я чувствую, это бесконечная боль, а рот набивают горькие перья. Ворон, жирный, тяжёлый, большой, с широким размахом рваных крыльев, пялится на меня из темноты, терпеливо ожидая, когда мои руки окончательно лишаться силы. Эй, ты, тварь, подойди прямо сейчас, можешь не стесняться! Станут ли блики в круглых чёрных глазах последним, что я увижу в жизни? Интересно, красивые ли они?       Вы — безжалостные хищные твари. Падальшики. Вы только и ждёте шанса поймать в момент слабости, чтобы уцепить себе жирный кусок, отодрать порцию мяса посочнее. Вам наплевать на все, кроме своего святого желудка, и вы готовы жрать друг друга, когда нет ничего другого.       Ну что же, каковы на вкус мои глаза, а? Или ты предпочитаешь кишки? Ну? Что было слаще? Ответь, чтоб тебя, просвяти!       Мне все надоело, я устал, мне очень больно — и лишь ненависть толкает, заставляя двигаться вперёд. Внутри все разбито и усеяно осколками, а над обломках внутреннего мира самозабвенно пляшет паранойя и жажда отмщения. Я каждый день блюю кровью, кости трещат, как ломающиеся зубочистки, и плавятся при любом движении, а ворон взгляда не отводит. Ненавижу все это. Ненавижу. Ненавижу. Боже, как же мне больно… Они меня сломали, как куклу, выпотрошили, выковыряли все ценное, и небрежно выбросили прочь, оставив только боль. Как куклу, никчёмную и жалкую, беспомощную! Боль, боль, боль, бесконечная боль… Что эти твари сделали со мной? Что вы со мной сделали? Что делаю с собой я?       Моя обида столь сильна, что опаляет невиновных, а ты продолжаешь пялиться из своего мрака. Я скриплю остатками зубов и скалюсь, как безумец или алчное животное. Омерзительное существо, почему бы тебе не расправить крылья и не улететь отсюда наконец? Я был словно кукла, словно кукла… Почему бы тебе не сдохнуть? Почему бы тебе, черт побери, не сдохнуть прямо сейчас?        Вы ничего не можете знать о настоящих страданиях.       Громко и хрипло смеюсь всякий раз, когда вижу своё отражение в зеркале. Блики в моих глазах, — они были красивыми? Ненавижу. Ненавижу. Голова идёт кругом. Где в этой кровавой полумгле заканчивается «я» и начинается проклятый ворон? Я кричу: «Поспеши сдохнуть, тварь!» — и мне в ответ скалится одержимое болью зеркало, повторяющее ставшие такими уродливыми черты. Я убью тебя, уничтожу в этот самый миг и ни в чем разбираться не стану.       Я отращу когти и выцыпапаю тебе глаза, потому что только так теперь может поступить то, что от меня осталась. Ласковый шёпот вопрошает: «Почему бы тебе просто не расправить крылья? Почему бы тебе просто не улететь?» — и я готов рыдать от тоски и боли, но только не изменить решение. Этот шанс остался позади вместе со всем тем, что я так любил. Я разучился прощать. Мы, люди, ведь именно так и поступаем?       Мои раны глубоки, и твоя боль будет нестерпимой.        Я тебя выпотрошу, достану внутренности, раздвину рёбра. Я измажу рот в твоей крови, и очень скоро ты будешь бояться моего силуэта в темноте, а не наоборот. Мне совершенно безразлично, насколько нестерпимыми будут твои страдания. Я и ты в конце концов не столь различны между собой, не правда ли? Ты ещё убедишься в этом. Мы, люди, — безжалостные хищные твари.

***

«Секрет Золотой Рыбки».

Лето десятого года третьей эпохи, Альтельт.

      Секрет исполненного желания мелькает и прячется, прячется и мелькает. Его можно коснуться на пару секунд, а затем придётся снова выпустить из рук. Не знаете ли вы печальную пару, где пока ещё одиноки оба?.. Воздух между нами слабо пахнет надеждами на лучшее, но тёмные тени, поднимающиеся из прошлого, дышат сырым могильным холодом. Искры трескучего тепла ускользают, как песок сквозь пальцы, в долгом молчании, когда я пытаюсь внушить себе, что занят важными делами, а ты просто рисуешь.       Мое пораненное, бьющееся с трудом сердце едва живо — все раны педантично сложены в коробку на самом дне сознания, плотно придавлены обязательствами, логичными доводами и великими целями. Я не представляю, имею ли теперь право на что-то хорошее. Это кажется сейчас смутной, нереальной, волшебной перспективой, когда внутри каждого из нас пылится, обрастая повседневными заботами, свой собственный ад. Я хочу помочь тебе, правда. Я хочу дать надежду, утешение, хочу, чтобы тебе было лучше, но чувства — как вода. Переливаются и ускользают, когда ещё ничего невысказано. То, что происходит, нереально, не так ли?        Глаза, губы и пальцы, голос, немногочисленные слова и драгоценные мгновения, когда я чувствую лопатками твоё тихое дыхание — и во всем есть что-то волшебное, чего я пока ещё не понимаю. Я задаюсь вопросом о том, возможно ли воскрешение после того, как все было выжженно. Надежда — как вода. Струится и ускользает, но, орошая пепел, возрождает все то, что давным-давно уничтожено, похоронено и отброшено.       Мы все желаем быть прощёнными за то зло, что носим в себе. Прощёнными ласковым словом, добрым прикосновением, улыбкой. Когда не остаётся ничего, надежда, этот омерзительный и сладкий секрет человеческой натуры, осторожно тормошит убеждения, приоритеты и планы. Сколько ни мечтай, ничего не произойдёт, если заранее уверится в том, что ничего не произойдёт. Мне странно произносить это про себя, когда со дна сознания до сих пор поднимаются оглушительные крики.       Иногда в твоих глазах я вижу немой упрёк. Не строгий, скорее смешанный с недоумением: «Вот, посмотри, мой секрет в этой коробке — я протягиваю ее тебе и разрешаю видеть. А вот где скрыта твоя коробка, не ведает никто». Но я не готов — и мне страшно. Если я однажды подниму крышку, то тьма, которая тотчас посыпется оттуда необъятным потоком, погребет под собой все надежды.       А не знаете ли вы пару, где до сих пор одинокими остаются оба? А не наступит ли однажды такой день, когда я выброшу эту проклятую коробку куда-нибудь подальше, да так, чтобы навсегда?       Я хочу быть с тобой. Я хочу дать тебе что-то светлое, чего так не хватало раньше, и это навязчивое желание похоже на тягучую боль в глазах. Я не знаю, выглядит ли эта перспектива реальной хоть насколько-нибудь, но надеюсь, что однажды все будет лучше, чем сейчас. Пока же мы просто разделяем между собой этот пленительный и горький секрет — тайну пока ещё не исполненного желания. А чёрная коробка, принадлежащая двоим, остаётся закрытой.