По капле

«Сломанные кости».

Лето десятого года третьей эпохи, Альтельт.

       Слова о милосердии звучат, словно сокровенный шёпот. В древних книгах, в поучительных историях, в текстах священных писаний — отовсюду строгие взгляды незримых судий. Бесчисленные строки растолковывают, что такое добро и где начинается зло, навязчиво кружат голову, внушают правила, ограничения и обязательства. Зачарованный когда-то этим смутным призраком, я дал себе кучу обещаний. «Никогда не причиню боли другому человеку, не убью, не поддамся гневу», — все послушно повторил, восторженный собственными мыслями о всеобщем благе и справедливости.       Какие нелепые глупости.       Истина орала со всех сторон, но я упорно зажимал уши. Но на самом деле это абсолютно бессмысленно — самообман, наивность и бесполезные иллюзии. «Кто сильнее, тот и прав», — и никакого ума не нужно, чтобы понять и разобраться.       Никого не волнует, что будет более милосердным, а что менее. Всюду диктуются собственные условия и требования, исключающие заботу о какой-то там абстрактной справедливости. Важно то, что здесь и сейчас, — то, чего можно коснуться, что мы в силах попробовать на вкус; пустые слова о морали — бред покойников, которые на самом деле не могут говорить. Не имеет никакого значения то, насколько высокими были твои помыслы, если ты останешься валяться на земле с перерезанным горлом.       Насилие вызывает множество изменений в сознании. Шрамы улыбок на губах; тела, лицемерно облитые духами ради того, чтобы спрятать запах тлена; оружие на месте икон. Честь — фальшивая игра, блеф от первого до последнего звука, а религия — удобный предлог для ненависти. Жестокость и ложь — это и есть то, что делает нас людьми, не правда ли?       Облик человека украшен ликом демона; чтобы выжить, необходимо ударить или позволить кому-то поднять руку на тебя. Судьба всегда задаёт вопросы и непременно приходится выбирать. Никогда не бывает блага и счастья в обмен на праведность — поверьте, это работает иначе. Ни счастья, ни блага, ни мечты не получить, не запятнав рук, и рано или поздно придётся расставить приоритеты.       Проходят года — я вижу и понимаю все больше. Тот, кто был сильнее, нанёс страшные раны моему сердцу, превращая его в лишенный высокого духа механизм. Остатки наивности выплеснулись наружу вместе с кровью. Молитвы пророков древности и укоры невидимых судий заглушают крики, жестокие смешки и чахоточный кашель. Вы, слепые и глухие праведники, расскажите-ка о добродетели со сломанным позвоночником!.. Все правильные светлые клятвы, что я дал самому себе, растворяются одна за одной, уступая место правдивым грязным истинам.       Убей или будь убитым; скрывай чувства за ложью, иначе на них обрушатся удары бича; обнажишь душу хоть немного — на неё немедленно выплеснут яд. Вы изменили меня, отняли веру в то, что смысл существования сводится к помощи другим. Мне известны страшные тайны мироздания: мы, как дикие звери, питаемся друг другом, когда слишком голодны. Больше моя рука не дрогнет — и я знаю, куда нужно бить, чтобы уничтожить одним ударом.        Отсутсвие жалости и злость называют человека. Слова о морали — бред покойников; они — оглянитесь! — ни черта не могут говорить. Прав будет тот, чей удар точнее, а взгляд более острый. Судьба носит уродливую маску и весьма ясно формулирует условия простой задачи на выживание. Мы — люди, мы — те, кто мы есть. Бессмысленно убегать от понимания правды.       Я отлично знаю, куда именно и в какой момент должен бить.       Поверь, моя рука не дрогнет.

***

«Маска».

Лето десятого года третьей эпохи, где-то.

      Слышал, будто говорят, что у меня в груди вовсе нет сердца. Данная формулировка заставила меня задуматься, так уж сильно ли неправы те, кто придерживаются подобного мнения. Кто я в конце концов? Осталось ли хоть что-то под безупречной улыбающейся маской, которая с годами становится все совершеннее и совершеннее?       Я знаю только, что должен быть безукоризненным во всем; я давным-давно посадил это жалкое сердце, которое когда-то без сомнений было, на цепь. Я помню все те слова, что являются заповедями для намеренного выжить: сладкая ложь всегда вместе с улыбкой на губах, плечи расправлены и голова поднята, безмолвно подтверждая гордость, под контролем все и всегда. Нельзя даже на краткий миг допустить, что кому-то стоит верить. Нельзя даже на сотую долю секунды позволить себе роскошь приоткрыть истинный лик.        Тяжесть почти безупречной маски ощущаю больными лёгкими — что-то мешает дышать. Вокруг привольно царствует условность, а твари с человеческим обликом кружат вокруг, ради себя готовые льстить, унижаться или вцепиться в ненароком обнаженное горло. Реальность — то, что уродливым садом расцвело вокруг меня.       Эти безмозглые девушки с измазанными в дорогой краске лицами, напоминающими рыбьи потроха, думают только о том, чтобы коснуться меня и соблазнить. Сказать ли им, что вместо золотых гор им от моего поцелуя может остаться только пепел и горсть перемолотых костей? Или сохранить интригу, бросив бедняжек в блаженном неведении? Эти уродливые мужчины, надрывно звенящие и скрипящие при ходьбе, воображают, словно они умнее меня и сумеют спланировать хоть что-то достойное. Ценность их червивых мозгов, свернувшихся вокруг пресвятого эго, сводится к мешку с гниющими плодами. Произнесите слово «мораль» — вы услышите сразу тысячу ответов, но вряд ли смысл будет хотя бы в одном.        Я снисходительно улыбаюсь, зная, что сегодня снова должен поразить весь этот сброд. Расчесываю волосы, натягиваю привычный образ, коротко репетирую перед зеркалом улыбку нужного оттенка. Кажется, что я выгляжу достаточно хорошо — пора выходить на сцену. Обещаю, вы непременно будете впечатлены.       Тоска и боль взрываются внутри, когда захлопывается дверь и под последним документом поставлена подпись. Одиночество набрасывается, не ведая пощады, рвёт в клочья, терзает клыками и когтями. Втягивая в себя все эти чувства, я глубоко вздыхаю и снисходительно сплетаю пальцы.       Это и есть та самая судьба, которую я выбрал? Непрозрачные глаза, тонны лицемерия, взвивающиеся чуть ли не до небес, и тихая пустота в комнате? Одиночество, алчно чавкая, пожирает изнутри, шевелит цепкими пальцами в груди, душит. Будет ли это продолжаться вечно? Закрываю крик отчаяния внутри, и его никто никогда не услышит — об осторожности не следует забывать.        На следующий день я подготовлюсь ещё лучше. Все тайны видно, будто они багровыми буквами выведены на лбах: жалкая дрожь в руках, бегающий взгляд, нервные вздохи сполна вас выдают. Вы, полагающие, словно достаточно искусны в игре, не стоите даже половины медной монеты.       Я нуждаюсь в одной только тебе; я хочу, как и все, банальных объятий и поцелуев. Примешь ли ты когда-нибудь этот лик, невинный в его истинном уродстве? Признаться, страстно желаю этого: отбросить прочь надоевшую маску с нарисованной идеальной улыбкой, скинуть величественное облачение и обнажить сломанные кости и срезанную кожу, упасть на колени и завыть о чувствах, которые столь давно глотаю вместе с кровью. Воистину, высшим блаженством было бы в сладкой беззащитности, в готовности безоговорочно вверить себя тебе. Мне даром не сдался весь мир с его дежурной мишурой и загримированной грязью. Единственное, что меня волнует по-настоящему, — это ты. Ах, если бы только…       Но все, что «если бы», — грёзы.        Пустое.       Подбираю маску вместе с улыбкой, думая о том, что именно и кому именно должен буду сказать завтра. Никто не узнает о том, как плохо бывает в тихие ночные часы, и никто не допустит мысли, что насмешливые глаза, видящие насквозь, способны плакать. Я хорошо позабочусь, чтобы все сложилось подобным образом: не столь сложно затыкать остатки сердца. Без всяких сомнений, все снова будут впечатлены моим самообладанием и рассудительностью.       Боже, как же я все это ненавижу! Кто-нибудь, пожалуйста, спасите меня!