По капле

«Запах Смерти».

Лето семнадцатого года третьей эпохи, Аллория, в пути.

      Все заслуги, и милосердие, и праведность, и любовь — все меркнет перед холодным безразличием смерти. Она, величественная и омерзительная, беспощадная в своём милосердии, не знает колебаний, отбирая меч у воина, корону у короля и боль существования у нищего.        Я всюду ощущаю пронзительное холодное дыхание рока и потому нахожу нужным задавать себе много вопросов. Как много я сумел сделать? И как долго проживёт все, что было создано ценой моей собственной крови, ценой долгих бессонных ночей и жертв во имя представления о благе? Имеет ли все это хоть какое-нибудь значение теперь, когда я совсем близко к порогу вечности? В конце концов в бесконечной веренице все тает, все заслуги стираются, — все меркнет перед не знающей пощады ласковой рукой времени. Предоставляю последующим поколениям право судить о Кроулейне Вирмельте — пусть другие решат, оказалось ли хоть что-то ценное во всех моих попытках поступать правильно.       Мне совсем не страшно представлять уродливых образ рока — мне очень грустно. Против воли начинаю думать о том, как много упустил в качестве человека, пытаясь как лидер сделать как можно больше. Скольким моментам, которые могли бы стать незабываемыми, я предпочёл педантичное исполнение обязательств, существующих только в моей собственной голове? Как много поцелуев я не дал своей любимой девушке? Сколько падающих звёзд мы пропустили потому, что: «В другой раз, моя королева, я уже опаздываю»?       Я был известен за умение читать великолепные речи. Но как много незамысловатых слов о преданности и благодарности я банально не успел произнести своему дорогому брату? Знает ли он вообще о том, насколько сильно я дорожу им? Боже, как же мало времени мы провели вместе, если подумать об этом…       Как много останется воспоминаний о минутах и секундах, когда мои мысли были посвящены лишь тем двоим людям, которых я искренне люблю? Скверный брат, без преуменьшений отвратительный супруг — и неизвестно, насколько успешный правитель. Будут ли те, кто сделал для меня больше всего, помнить только то, что я постоянно был занят? Насколько справедливо жертвовать ими ради тех, от кого я никогда не услышу благодарности? Не было бы ли более честным дать им больше самого себя, а безликой толпе и абстрактному общему благу вверять немного меньше?       Боюсь только одного. Боюсь, что нет времени пытаться что-то исправить.       Так странно. Я оглядываюсь назад и осознаю, что времени никогда не было, а теперь оно и в самом деле растворяется.

***

«Два цветка на стебле».

За несколько дней до проклятого празднования, Аллория, столица.

      Шатающаяся грань здравомыслия, подавленная усилием воли дрожь и непринуждённая улыбка, в которой против моей воли проскальзывает алчное безумие, — и мы вдвоём захлебываемся в этих смертельных объятиях. «Я справился со всем; я имею право на покой,» — упорное самоубеждение, только и всего; счастливые концы бывают только в светлых сказках и только для положительных героев. Неважно. Ценой всех тех едких слез и всей той солёной крови, что я глотаю, мой разум больше не будет изменён. Это и есть правда? Я ведь достаточно силён? Или это просто грех излишней самонадеянности?..       Проклятый день, четвёртое августа, все ближе. Я знаю, что вы обе придёте поздравить меня. Думаю, что готов; намерен до конца улыбаться и делать вид, что все идёт согласно плану. И вы все равно поймёте, что это только бессмысленная ложь, только беспомощная дань моему тщеславию и моим страхам. Что же, обещаю, что не стану праздновать слишком долго. Когда померкнет свет, когда я останусь в тишине, все будет возвращено назад. Мы повторим все так, как это было в день моего пятого дня рождения.       «Доверив тебе свой облик, доверив тебе свою неземную прелесть, я стану вечной,» — и сейчас мы с тобой как два цветка, что делят единый стебель. Усмехаюсь с никому не нужной уверенностью — я слишком много пережил, чтобы стать простым покорным сосудом для тебя. Сквозь стиснутые до судороги зубы, сквозь сладковатый вкус таблеток и боль в спине, неустанно мелькает упрямая убеждённость: мой разум больше не будет изменён.        Это смешно.        Зачем же я лгу даже пустоте, которой наплевать?        На самом деле мысли уже давно путаются и разбегаются, бесконечные блики отражений воют в тяжёлой голове, и всюду преследует навязчивая паранойя… Я сам не ведаю, что я творю, — а из зеркала насмешливо смотрят чужие глаза.       В глухой ночной тишине открыт был деревянный гроб с прахом этой женщины — и там уже ничего нет. Она и впрямь скоро вернётся. Она снова будет здесь.        Зачем же я вообще сделал это? Хотелось ли мне смотреть на ее обугленные кости?        А кто из нас двоих на самом деле сделал это, Кроулейн?.. В ответ же раздаётся лишь сладкий смех изначальной тьмы, привольно живущей в углах просторных комнат: «Вы вдвоём так милы, ребёнок и его родитель, мать и ее дитя, ступайте-ка за мной поскорее,» — и ты с презрительной радостью тащишь меня все ближе и ближе к бездне, из которой уже невозможно будет найти выход.        Немедленно верните эту несчастную душу настоящей хозяйке моего сердца. Она нужна мне прямо сейчас. Все ее слова, все ее тепло и все ее поцелуи. Я не позволю забрать то, что должно принадлежать ей!        «Ты и я — одно и то же; ты и я — один цветок, » — ты повторяешь это, словно молитву. Ты смеешь произносить это проклятое «мы» в моих собственных мыслях, с полным тайного упоения довольством, со снисходительной насмешливостью любуясь твоими изумрудными глазами, когда я бросаю взгляд на отражающую поверхность. Так вот, знай, что никакого «мы» не существует и в помине — никогда не существовало. Есть только «я», с моими собственными целями, с моими собственными убеждениями, — ну а ты, моя милая, уже множество лет мертва. Ты только прах. И я искренне ненавижу все твои смазливые черты.        Да, день моего восемнадцатого празднования совсем близко. И пусть я чувствую, что все закончится плохо, мне совсем не страшно. Я больше не тот ребёнок, что станет несчастной мокрой крысой рыдать от одиночества и боли, — приходите вы обе, пожалуйста. Мы продолжим тот полный судорожной злости губительный танец, что начали тринадцать лет назад, когда в чужой руке впервые блестнуло лезвие кинжала. Это ум несчастный, что «мы» терзали, наконец-то станет целым окончательно: и никто никогда не посмеет сказать, что «я» — это просто отражение твоего бесконечного тщеславия.       Закончим эту давно надоевшую мне песню о взаимной ненависти и похожей на тёмную одержимость любви — закончим ее вместе.