Издержки судьбы

В прежний дом свой — к прежней себе, И сама я уже не вернусь ©

Реджина, по раскрасневшемуся лицу которой стекали соленые дорожки слез, в спешке закидывала вещи в лежащий на неубранной кровати раскрытый чемодан. То были слезы исключительно обиды и жалости к себе. Она даже не вполне понимала, на что была обижена. На отчима ли, на мать, на судьбу, на саму себя, или вовсе на то, что прямо сейчас за окном льет дождь и ей неизбежно придется промокнуть до нитки прежде, чем она доберется до остановки. Как бы то ни было, обида разрывала ее изнутри, выливаясь наружу с потоком горячих слёз, которые уже размыли дешевую тушь, оставив уродливые черные разводы на юном лице девушки. Кора уже минут десять стояла у приоткрытой двери, докуривая вторую сигарету и молча смотрела на дочь, бегающую туда-сюда от с каждой секундой пустеющего шкафа к превращающейся в свалку из кожаных курток и рваных джинс кровати. Она сохраняла ледяное спокойствие, делая вид, будто истерика Реджины её совсем не волнует. Возможно, так и было, но в этот раз она понимала, что всё обстоит серьезнее, чем обычно. Кора на секунду опустила взгляд и обнаружила на белом ворсе ковра, что всего-то неполные два месяца застилал пол в комнате, грязь, кусками отваливающуюся от высокой подошвы черных ботинок на шнуровке, которыми Реджина натоптала по всей спальне, и без того никогда не содержащейся в идеальном порядке, или вообще хоть в каком-то порядке. «Сейчас она успокоится и уйдет на всю ночь в „Anny’s Place“, а утром я заставлю чистить всю гребаную спальню зубной щеткой», — думала Кора, скрипя зубами и нервно царапая кожу запястий длинными ногтями, красный лак с которых почти полностью слез. Горничную пришлось уволить на прошлой неделе — стало нечем платить, и миссис Миллс пришла в голову отличная идея — если уж дочь соизволила вернуться домой, она может временно её заменить. На улице было так холодно, что окна в спальне запотели, ведь внутри было, напротив, душно и жарко, совсем нечем дышать, и от этого у всех находившихся в доме болела и кружилась голова, и без того находящаяся почти под физическим давлением от всего происходящего и произошедшего за день. Осень в штате выдалась очень уж холодной, так что обогреватели, расставленные по всему второму этажу, не отключали уже месяц — отсюда и спертый сухой воздух, в котором все еще витали нотки приторных духов, разлитых на ковер месяц назад и плотно впитавшихся в ворс. — Надо было сделать это давно, — себе под нос процедила Реджина, которую чуть трясло от кипящей внутри злости. — И почему я не уехала, как только мне исполнилось восемнадцать? На самом деле, она прекрасно знала почему. Знала даже лучше, чем, наверное, сама того хотела бы, проведя множество ночей в самокопании, разрываясь между желанием куда подальше, не оглядываясь, бежать из этого дома, и желанием всё же остаться, не покидать родное место. Здесь она выросла. Здесь когда-то невозможно давно была счастлива. Но пора бы понять, что от того счастья не осталось и следа, все переменилось, и вот теперь она осталась наедине с воспоминаниями, матерью, глаза которой излучают лишь, в лучшем случае, холодное безразличие, и отчимом, синяки и ссадины от рук которого она устала считать. Наверное, Реджина просто боялась. Иногда, запираясь на чердаке, куда были заботливо спрятаны ей же самой некоторые вещи отца, спасенные от участи быть сожженными на заднем дворе, Реджина чувствовала, будто она все еще под его защитой. Но это было не так. Её больше некому защитить, кроме себя самой. И потому Реджина сделала окончательный выбор в пользу первого варианта. Из дома она ушла сравнительно давно — месяца два назад, и все это время жила у Кэтрин, пока родители той, которые, к слову, терпеть Реджину не могли, не вернулись из очередного путешествия за границу. Теперь оставалось только два варианта — обратно домой или навсегда прочь из города. И сомнение все еще беспокойно металось внутри, может, поэтому Реджина никак не могла собраться, всё перекладывала что-то, создавая лишь видимость спешки. Дверка шкафа хлопнула, и Кора, вздрогнув от резкого громкого звука, выронила из рук сигарету. Окурок упал на паркетный пол, и женщина затушила его, мягко наступив сверху подошвой черных лаковых туфель. Она знала, что если Реджина что-то решила — её не переубедишь, все равно сделает по-своему, какими словами не объясняй. — Твоя вечная импульсивность и подростковый максимализм, от которого давно пора избавляться, до добра не доведут, — начала она, снова закурив. — Прекрати истерику и начинай уборку, может, ты хоть это делаешь хорошо. И смой эту жуткую помаду, выглядишь как дешевая шлюха. Она снова пыталась уколоть её побольнее, как делала с самого детства. Реджина привыкла к этому и старалась не замечать, принимая упреки в свой адрес как должное. Кора всегда была такой. Жесткой, холодной, озлобленной. Реджина даже иногда жалела её — что с ней такого произошло, что она в итоге стала той, кем дочь ее знает? «Какое тебе печенье? Ты видела свою задницу?» «Нет, никаких лошадей, и так выглядишь как мальчишка». «Только попробуй обрезать волосы, домой можешь не возвращаться». Но печенье было благополучно съедено, Реджина уломала местного заводчика лошадей обучать её, хотя на долго девушку все равно не хватило, а длинные волосы вскоре оказались неровно обрезаны рукой Кэтрин по плечи. Кора могла продолжать наказывать Реджину, сажать под домашний арест, запрещать общаться с друзьями и грозиться сослать в школу при монастыре, той было все равно. Матери она уже не боялась. Судя по усердию, с которым дочь пыталась закрыть чемодан, полный как попало сложенных, скомканных вещей, она была настроена серьезнее, чем обычно. Это слегка взволновало Кору и в ее голове пронеслась мысль о том, не решилась ли Реджина наконец на то, чем уже год ей угрожает. — Мы обе знаем, что ты не всерьез, — произнесла она, приблизившись к дочери на несколько шагов. — О-о, ещё как всерьез, мама! — воскликнула Реджина, швырнув на пол клетчатую юбку и какой-то шарф. — Не волнуйся, — девушка навалилась на крышку чемодана всем весом в очередной попытке его закрыть, но снова ничего не вышло, — Ты меня больше ни-ког-да не увидишь! Кора криво усмехнулась. — Да, отлично, мало мне одной пропавшей девчонки. Зелина… — Не называй её имя! — выкрикнула девушка, ударив руками по крышке чемодана. — Не смей о ней говорить! Эмоции и раздражение все же брали верх над самоконтролем, которым никто из ныне живущих членов семьи Миллс, к слову, не мог похвастать, и напряжение, копившееся в Коре с самого утра, когда она проснулась от того, что пьяная Реджина вернулась домой и с порога стала ругаться с отчимом, что сейчас так кстати вышел покурить на террасу, и, к счастью или сожалению, не видит всего этого, готовилось вырваться наружу. — Куда ты пойдешь? — уже громче и строже поинтересовалась мать, сомневаясь, что Реджина сама знает точный ответ, так что вопрос был скорее риторический. — Подальше отсюда! — прокричала та, не глядя бросив на диван ярко-красную блузку, — Подальше от тебя и твоего чокнутого мужа! Ненавижу вас обоих, даже не знаю, кого больше! — Ненавидишь? — Кора в два шага оказалась возле Реджины, перехватив её запястье, когда та собиралась взять из шкафа очередную тряпку, — Ты забыла, с кем говоришь? — прошипела она ей в лицо, так что у той пошел мороз по коже. — Я пахала на двух работах, чтобы покупать тебе и твоей сестре-идиотке гребаные игрушки и платья за пятьдесят баксов, пока твой папаша палец о палец не ударил, чтобы что-то для тебя сделать. И теперь ты его обожествляешь, а меня не ставишь ни во что, просто блеск, только я не позволю так с собой разговаривать! — Убери руки! — дочь резко отдернула локоть, подняв на Кору янтарно-карие глаза, в которых сверкнула лютая ненависть, но освободить руку не получилось. — Ты делала это не для нас, а для себя! — Ты знаешь, что случится, если не прекратишь орать, — почти шепотом произнесла Кора, с опаской оглядываясь на дверь. — Я не хочу этого. — Ой, да ты что? — съязвила Реджина. — Тебе всегда было плевать. Может быть, прекрати бессмысленную склоку чуть раньше, они бы услышали приближающиеся шаги в коридоре. Дверь громко хлопнула и ударилась ручкой о стену, и мать с дочерью одновременно повернули головы на звук. Реджина, да и Кора до конца надеялись, что Георгу, как и обычно, плевать на их ссоры, которые он считал лишь «бабскими глупостями» и предпочитал не лезть, но сейчас дело обстояло явно серьезнее — это было понятно еще с самого начала. Реджина почувствовала, как мать, держащая её за локоть, напряглась и сжала пальцы сильнее. На пороге спальни стоял Георг, выглядевший чернее тучи. Вода стекала по его коротким волосам — видимо, навес не помешал дождю попасть на террасу, а рубашка, пропахшая дымом, почти полностью намокла. Он, широко раскрыв затуманенные алкоголем глаза, посмотрел сначала на жену, потом на падчерицу, и только после увидел приоткрытый чемодан Реджины, который она же заслоняла собой. Ни слова не говоря, Георг подлетел к девушке. Так быстро и резко, будто вовсе не касаясь пола. Кора, непроизвольно ахнув и сделав шаг назад, врезалась в тумбу, и будильник, стоящий там, с грохотом и звоном упал на пол, но никто даже не обратил на это внимания. Весь его образ с детства вызывал в Реджине чувство отвращения. Воплощение ненависти и грубой силы, жалкое подобие человека. Свинья, нелюдь, изверг. Его прокуренный сиплый голос пугал, заставлял всё внутри сжиматься. — Ты что, шлюха, удумала? — прокричал Георг в лицо Реджине, вместе с тем отвесив звонкую пощечину, от которой она с грохотом повалилась на пол и, схватив её за волосы, вытащил в центр комнаты. Наверное, чтобы от их внезапно завязавшейся драки не пострадала еще и мебель. — Отпусти меня! — визжала дочь, пытаясь отбиваться руками. — Мудак! — Я покажу тебе, неблагодарная тварь! — рычал Георг будто не своим голосом. Порой Реджина удивлялась тому, откуда в этих с виду солидных и благовоспитанных людях столько злобы и грязи. Если бы любой из достопочтенных гостей, посещающих приемы и званые обеды Коры, все эти дамы и господа, надевающие платья и костюмы за пять тысяч баксов от Версаче (Реджина всегда думала, что за такие деньги сам гребаный Джанни Версаче должен воскреснуть и сшить им одежду) любой из до жути умных и образованных коллег Георга, обсуждающих за красным полусухим квантовую физику, увидели то, что происходит в доме номер сто восемь на Миффлин Стрит, когда за ними закрываются парадные двери, то наверняка были бы удивлены не меньше. Но пока что и навсегда, для них чета Миллс — примерная счастливая семья, и никто из этих чопорных представителей высшего общества предпочитал не замечать очевидное — синяки на теле младшей дочери и внезапное исчезновение старшей, что «поступила в колледж в Уэльсе». Реджина смотрела на мать и отчима во время всех этих светских мероприятий, считавшихся обязательными в их кругу, и понимала, что-то был кто-то другой, тот, кто радикально отличался от монстров, которых видела в них только она. Это удивляло, бесило и пугало Реджину. А, впрочем, нет, всё же сильнее её удивляло другое — на утро после ссоры они могли вести себя как обычно. Спокойно пить кофе, читая свежую газету, собираться на работу, желать доброго утра с невинно-милой улыбкой на припудренном лице. Будто вовсе ничего не помнили или случившееся их совсем не волновало — покричали друг на друга, да спать легли. Но вечером все начиналось по новой, а психика Реджины стремительно летела под откос. — Отпусти, отпусти! — продолжала верещать Реджина, широко распахнутыми от ужаса глазами смотря снизу-вверх на нависшего над ней отчима, сжимающего в руках белый шнур от зарядки для сломавшегося еще в прошлом году ноутбука. — Не надо! — Потаскуха! — последовал удар, сопровождающийся визгами дочери. — Наркоманка чертова! — Георг! — громко произнесла Кора, поняв, что все постепенно заходит слишком далеко, — Всё, хватит. — Я научу тебя уважать старших, сука! — Георг! — прокричала Кора, всё же не двигаясь с места. — Ты убьешь её, остановись! Замахнувшись в очередной раз, Георг вдруг застыл, так и не прикоснувшись шнуром к падчерице. В комнате повисла тишина — время на секунду будто замерло. Замерла Реджина, лежащая на полу, закрыв лицо руками и не смеющая издать и звука, замер Георг, и его рука, сжимающая шнур, застыла в воздухе, замерла Кора, наблюдающая за этой сценой, замер дым от ее сигареты. Замерла пыль в воздухе, замерли, кажется, дождь и ветер за окном. В ушах звенело. Георг с некоторой брезгливостью отбросил шнур куда-то под шкаф и, встав с пола, отряхнулся. Он еще раз с презрением посмотрел на Реджину, а после молча удалился из спальни. Как только хлопнула дверь, Реджина свернулась калачиком, запустив пальцы в растрепанные волосы. Слезы непроизвольно полились из глаз неконтролируемым потоком, а желание закончить начатое только возросло. Но теперь уже не было сил, ни моральных, ни физических, чтобы встать и завершить сборы. Да и едва ли мать оставит дверь ее комнаты открытой, что отрезает единственный разумный путь отступления. Кора всегда была против телесных наказаний. Но перечить новому супругу еще ни разу не решалась — боялась, что и ей достанется заодно. Могла ли Реджина винить её за то, что та ни разу ничего не предприняла, даже когда отчим сломал дочери руку в двух местах? Да, тогда миссис Миллс была слегка напугана. Реджина никогда не видела, чтобы мать боялась, а Кора, наверное, тогда впервые подумала: «Боже, за кого я вышла замуж?». В десять вечера она везла дочь в больницу, по дороге почти умоляя никому ни о чем не говорить. Реджине было все равно, и они обе солгали врачу, что та упала с лестницы. — Как оклемаешься, прибери тут все, — Кора сигаретой указала на грязный пол, по которому была раскидана одежда. — Ненавижу твой бардак. Послышался очередной хлопок двери и удаляющийся стук каблуков матери по паркету. Сейчас она закроется в спальне и будет запивать успокоительные красным вином. Возможно, даже поплачет. Георг, может быть, будет всю ночь смотреть телевизор в гостиной или вообще уедет, не сказав куда. Главное — до Реджины дела никому не будет по крайней мере до утра. Она всхлипнула, зажмурившись и пытаясь абстрагироваться от происходящего. Хотелось хоть на минуту забыться. Лучше всего этому делу поможет, конечно, припрятанная под кроватью бутылка джин-тоника, но не сейчас. Чтобы соорудить более-менее прочную веревку из простыней, закрепить ее так, чтобы не рухнуть вниз вместе с ней, и бесшумно выбраться на улицу, нужен трезвый рассудок.

* * *

Кора сидела в гостиной на диване, тщетно пытаясь поджечь сигарету и с разочарованием осознавая, что зажигалку снова придется заправлять. Она её не любила, хотя пользовалась уже столько лет. Белая лилия, изображенная на потертой железной поверхности, напоминала о чем-то плохом. Кора даже не помнила, о чем именно. Бутылка красного вина — постоянный атрибут вечеров миссис Миллс, стояла на журнальном столике рядом с двумя прозрачными хрустальными бокалами. Комнату окутывал полумрак, и темнота будто подступала со всех сторон, но ее сдерживал тусклый свет торшера с пыльным бежевым абажуром. Скоро должно было начать светать — время почти полпятого утра. Георга дома не было, и как Кора уже успела заметить, Реджины тоже. Сначала миссис Миллс даже не удивилась — опять эта девчонка свалила в бар к своим подружкам-шлюхам, которые её не научат ничему хорошему. Она видела Круэллу и Урсулу пару раз, про Мэл только слышала. Малолетки без тормозов, из-за них у дочери уже были проблемы — их вчетвером, пьяных и накуренных, копы поймали во время попытки отдаться какому-то байкеру за десять долларов и косяк. Но потом Кора, уже собираясь уходить из комнаты дочери и по пути придумывая монолог из пяти пунктов насчет разбитого окна и того, что Реджина неблагодарная избалованная негодница, наткнулась на короткую записку, лежащую на тумбе. Женщина поднесла её к настольной лампе. «Вы добились своего, идите к черту. Я лучше сдохну в канаве, чем вернусь сюда. С любовью, ваша Мерзкая Неблагодарная Дрянь». Голд мерил шагами комнату, без конца маячил перед глазами, и Коре все сильнее хотелось запустить в него чем-нибудь, чтобы он наконец спокойно сел. Мужчина явно был раздражен, и это не сулило ничего хорошего. Еще бы. — Ты просто так дала ей уйти? — не переставал удивляться Голд, таки остановившись и без интереса рассматривая фарфоровую статуэтку кошки, стоящую на камине. — Надеюсь, ты помнишь о нашем уговоре, дорогуша? Дела идут так себе, да? — Я обо всем помню. Голд, сделка состоится, не волнуйся насчет этого. Пусть девчонка сначала поймет, какова жизнь на самом деле. Как это — выживать на гроши в незнакомом городе. Как я выживала в свое время, — женщина наконец закурила и швырнула зажигалку на журнальный столик, но она, проскользив вперед по стеклянной поверхности, почти бесшумно упала на мягкий ковер возле кресла. — Так ты ждешь, что она сама вернется? — Куда она денется? — усмехнулась Кора. — Не знаю только, как скоро. Неделя, может месяц. Больше она там не выдержит. Жизнь в пыльном шумном Бостоне без денег и поддержки и жизнь здесь со мной в достатке — не одно и то же. — Ох, я бы так не обольщался! — театрально всплеснул руками мужчина. — Не думала, что девочке не захочется вернуться к тебе после всего того, что ты сделала и позволила сделать? Ты не забыла, чья она теперь собственность? Я за неё готов отвалить кучу денег, а ты просто так позволяешь ей сбежать черт знает куда! Если бы ты так долго не ломалась, она была бы уже моя! Кора фыркнула и опустилась на кожаный диван, устало вздохнув. Женщина откинула голову назад и прикрыла глаза. — Не говори ерунды, Голд. Садовой розе не выжить на обочине дороги. Оба замолчали. Тишину нарушал лишь лай какой-то собаки на улице и мерное тиканье часов над камином. Кора чувствовала себя как никогда паршиво. Из-за того ли, что дочь от неё сбежала? Или из-за того, что теперь ей может не удаться получить круглую сумму, весьма нужную в последнее время для развития бизнеса, всё больше рискующего прогореть, путем выданья дочери замуж за богатого вдовца? Её план, что она вынашивала, кажется, еще с того момента, как Реджина начала говорить, грозился с треском провалиться. Миллс откупорила бутылку вина. Голд присел в кресло и наблюдал за тем, как женщина налила себе полный бокал. Она налила бы и второй, но гость отказался. — Задействуй свои связи в Бостоне, — предложила она, — пусть вернут её домой. Боже, — Кора осушила бокал залпом, — все надежды пошли прахом. — Я кое-кого знаю, — мужчина взглянул на наручные часы. — Но заплатишь из своего кармана, и чтоб такого больше не повторялось. Девчонка нужна мне к середине зимы, не позже. Поднявшись со стула и взяв в руку свою трость, Голд медленно направился к выходу, оставив Кору с ее невеселыми мыслями и алкоголем. Когда-нибудь эта женщина совсем сопьется, подумал он, но ему это скорее греет душу, чем опечаливает. Пришла пора платить за свои грехи.

* * *

На свете существовали две вещи, которые могли сделать Эмму Свон счастливой, или, на худой конец, временно давали призрачное ощущение счастья, рассеивающееся с первыми лучами рассвета — это выпивка и красивые женщины. И того, и другого в жизни Эммы всегда было в избытке, но не в данный её период. Все знакомые-ровесницы, коих было не так много, говорили, что когда тебе скоро тридцать, ты начинаешь оплакивать ушедшую юность, думать о том, правильно ли ты все сделал, ничего ли не упустил. Уже не кажется, что впереди вся жизнь и время будто начинает течь быстрее. Но только не для Свон. В свои неполные двадцать восемь она никогда о таком не задумывалась. Она вообще предпочитала ни о чем не задумываться. Так можно сойти с ума, считала Эмма. Вообще, главное, чтобы была компания на вечер. Куда бы ее не позвали, Эмма каждый раз с удовольствием соглашалась. Лишь бы не оставаться наедине с собой и своими мыслями, которые иногда пугали. Вот и сейчас по той же причине она сидела с Лили Пейдж и Руби Лукас в местном пабе, где сама не так давно работала, но была уволена за постоянные опоздания и прогулы, и молча потягивала пиво из большого граненого стакана, надеясь случайно не встретиться взглядом с сучкой-начальницей, которая минут десять назад нарисовалась здесь, и теперь с самодовольным видом муштровала официанток и бармена, изображая из себя босса. Подруги что-то увлеченно обсуждали, в то время как мысли Эммы витали где-то далеко. — А мне казалось, у вас с Дороти все серьезно, — произнесла не совсем трезвая Лили, сделав бармену знак, чтобы он налил еще. — Дороти? — переспросила Руби, а после махнула рукой. — Не-ет, это так… Ну, знаешь, она для меня слишком мужеподобна. Из старого музыкального автомата звучала какая-то медленная печальная песня, которая страшно действовала Эмме на нервы и портила и без того дерьмовое настроение. А с чего ему быть хорошим? Из квартиры скоро выселят за неуплату аренды, а работы нигде нет. Не на трассу же идти, чтобы заработать, думала Свон. Хотя, в последнее время это уже не кажется таким безумным вариантом. Жить на что-то надо, только вот знать бы на что. Даже денег на выпивку пришлось одолжить у Руби, которая, в отличие от вечных неудачниц — Лили и Эммы, затруднений с финансами и работой не испытывала — уже год как осела в Саут-Энд и работает официанткой в симпатичной кафешке. Надежда на то, что следующая песня будет лучше предыдущей не оправдалась. Это у всех здесь такой хреновый вкус? Сейчас Эмму больше всего беспокоило то, найдется ли в кармане четвертак, чтобы включить что-то получше. Она хотела было снова одолжить у Руби, но поняла, что все, что она ей уже задолжала, Эмме не вернуть до конца своих дней. — А ты, Свон? — донесся до неё будто издали громкий голос сидящей рядом Лили, сопровождающийся легким толчком в плечо. — Что? — переспросила девушка, от неожиданности подпрыгнув на стуле. — У тебя есть кто-нибудь? — Руби достала из сумки косметичку, чтобы подправить макияж, и когда алая помада коснулась губ, Свон подумала, что никогда не стала бы целовать девушку со столь ярко накрашенными губами. Всё лицо потом будет в кроваво-красных пятнах. Руби, вообще-то, казалась Эмме неплохой партией. Она лишь выглядела как глупая тщеславная красотка, но на самом деле Лукас была другой. Ответственной, образованной, понимающей и сочувствующей. Правда мало кто знал об этом, как и хотела сама Руби. Она постоянно говорила, что иногда притвориться идиоткой удобнее всего. Так всем проще. В узких кругах ходили сплетни, что она не попала под сокращение лишь потому, что начальник положил на неё глаз. А она просто иногда ему улыбалась. Наверное, в эти моменты он считал себя тем еще ловеласом. Но нет, это другое. Потому что для Эммы было важно иметь хорошую подругу, а не очередную девочку на одну ночь, коей непременно стала бы Руби, сумей Эмма затащить её в постель. Ну переспят они, а что после? Свон ведь никогда не умела любить по-настоящему, не умела красиво ухаживать и заводить долгие отношения. Наверное, не дано просто. Так и будет всю жизнь цеплять хорошеньких незнакомок в баре, а на утро спроваживать их за дверь без лишних объяснений и сожалений. — Ты же знаешь, я не люблю постоянных отношений, — отмахнулась блондинка. — Не для меня. — Потому что любишь быть одна, — констатировала Лили. — Точно. — Итак, — Руби подняла изящный бокал мартини. «Такой же изящный, как она сама», — пронеслось в голове Свон.  — За наш клуб анонимных лесбиянок! — Да! — слегка вяло поддержала её Эмма, и залпом допила пиво. — Ладно, мне пора идти. — Э-эй, посиди с нами! — протянула Лили, схватив собирающуюся встать подругу за руку, — Куда тебе торопиться? Свон покачала головой. Лили никогда не знала меры. И речь сейчас не о выпивке. Во всяком случае, не только об этом. Её кредо — либо всё — либо ничего. Лили всегда было мало, возможно, поэтому ни одна любовница не задерживалась рядом с ней больше чем на месяц. Чертова собственница, думала Эмма, мало кто мог долго выдерживать её тяжелый характер. Только Свон могла, и Лили её за это ценила. Их дружба длилась уже, не много — не мало, четырнадцать лет, и они понимали, что друг без друга не существуют. Лили не пыталась изменить иногда чересчур заносчивую и серьезную Свон, а та в свою очередь не хотела искоренять эгоизм Пейдж. Девушки понимали друг друга с полуслова и по жизни старались держаться вместе. Лили уже год с лишним работала медсестрой в местной больнице. Её вечно грозились уволить, коллеги недолюбливали, зарплаты ни на что не хватало, и потому Пейдж вечно жаловалась на жизнь за кружкой пива или чего покрепче, а потом они с Руби тащили её в хлам пьяную домой. Особенно в последний месяц такие «загулы» участились, и потому Руби всё переживает из-за её проблем с алкоголем и работой. Они, кажется, взаимно усугубляли друг друга. И Эмма знала причину, но с Руби это не обсуждала. Только надеялась, что Лили выкарабкается со временем, как делала это всегда. — Нет, Лилс, извини, — Эмма убрала руку Лили со своей и сделала несколько шагов назад, ища в кармане ключи от машины. — Я пойду. Руби махнула рукой на прощание, и Свон, натянуто улыбнувшись, закрыла за собой тяжелую деревянную дверь бара, оставляя там же остатки иллюзии хоть какого-то хорошего настроения. Стоило двери за спиной хлопнуть, и тоска накатила в полной мере, ведь теперь ее ничто не сдерживало. Ни кружка пива, ни неумолкающие разговоры подруг на фоне, перебивающие чувство одиночества, так что сейчас она могла наконец начать пожирать свою бессменную жертву. В лицо сразу ударил пронизывающий насквозь ветер, от которого не спасала легкая куртка, и стало жутко холодно. Нужно купить что-то потеплее и поновее, подумала Свон, обхватив себя руками. Красная кожанка была уже очень заношенной и застиранной, еще года два назад пора было менять. И сапоги пора менять — надоело каждую неделю подклеивать подошву. Всё в жизни Эммы пора бы поменять, и это касается отнюдь не только купленной лет пять-семь назад одежды. Что бы там не говорила Руби со своими вечно чересчур оптимистичными взглядами на любую, даже самую ужасную ситуацию — всю зиму не проживешь на улице, питаясь портвейном и чипсами. Может, правда все уже настолько плохо, что больше некуда идти, кроме как на панель? Девушка тряхнула головой, отгоняя тяжелые мрачные мысли. Шумно втянув ноздрями свежий ночной воздух, Эмма не спеша побрела домой. Она жила не так далеко, да и приехала сюда на машине Лили, так что других вариантов не было. Улица практически не была освещена, и в темноте Эмма то и дело не замечала огромные лужи, оставленные ливнем, что прошел над городом с утра, и в итоге насквозь промочила ноги. Черт бы побрал этих синоптиков, обещали ведь солнце и ни слова о дожде или ветре. Сотовый зазвонил, зазвучал до тошноты знакомый рингтон, который Эмма не меняла с момента покупки многострадального устройства, прошедшего буквально огонь и воду, и почти что разваливавшегося в руках. На треснувшем экране отобразился номер мистера Голда. Значит, произошло что-то либо очень плохое, думала Свон, либо… хотя нет, если звонит Голд — точно что-то плохое. — Алло, — хриплым голосом произнесла девушка, взяв трубку. — Доброй ночи, мисс Свон. Не спите? — Будто Вас это когда-то волновало, — усмехнулась она, вспомнив сотни звонков в любое время суток со странными заданиями и просьбами. — Нет. Зачем понадобилась в такое время? — До меня дошли слухи, что у Вас сейчас небольшие затруднения с финансами, — заискивающе начал мужчина, но тут же был прерван. — О-о, не-ет, никаких сделок с Вами, при всем уважении, — Эмма зашагала быстрее. — Да и откуда Вам известно? Не то чтобы её это удивляло. Эмма уже привыкла к тому, что этот человек знает все и обо всех, будто лично следит за каждым в этом огромном городе. Поэтому Голд и не стал отвечать, словно прочитав мысли девушки. — У меня к Вам есть одно увлекательнейшее предложение, — продолжил мужчина, словно бы не заметив возмущения собеседницы. — Не растеряли навыки поимки беглецов? — Давайте сразу по делу, — Свон закатила глаза и почти что увидела, как по лицу Голда растягивается его странноватая улыбка. — Разумеется. Есть одна девушка, сбежавший подросток, не более. Ваша задача — убедить её вернуться. — Я, вообще-то, не очень хороший психолог. Почему бы просто не позвонить в полицию, они с этим разберутся. — Если бы всё было так просто, я бы туда и обратился, — спокойно произнес Голд, — Так вы согласны или нет? — Нет. Не знаю, — Эмма вспомнила, что у неё в кошельке всего двадцать долларов и в ближайшее время их количество не увеличится. — Я подумаю, потом позвоню. — На вашем месте я бы думал побыстрее, — произнес мужчина с усмешкой. — Если, конечно, вы не хотите жить на заднем сиденье машины. Из трубки послышались короткие гудки, и Эмма раздраженно сунула телефон в карман, а после достала из другого пачку сигарет. Этот мудак точно читает мысли, думала она. Свон поклялась никогда больше не возвращаться к этой собачьей работе на него, но выбор-то небогатый. Вернее, его вообще нет. Похлопав по карманам джинс и еще раз проверив куртку, но не обнаружив нигде спичек, Эмма выругалась себе под нос и сунула сигареты обратно. На последние деньги все сильнее хотелось купить веревку и мыло.