Издержки судьбы

Стуча каблуками по бетонным ступенькам пропахшего куревом подъезда, Руби стремительно поднималась наверх. Она посмотрела на наручные часы — немного опаздывает. В конце концов, кто виноват в том, что на дорогах жуткие пробки, а в ближайшем цветочном магазине (куда, вообще-то, заходить было не обязательно) оказалась огромная очередь? Лукас еще раз поднесла к лицу аккуратный букет весенних тюльпанов и вдохнула их аромат, надеясь не измарать нос в желтой пыльце. Увлекшись рассматриваем цветов, девушка чуть было не пропустила нужный этаж. Она позвонила в дверь и стала ждать, облокотившись о стену. Внутри тишина, ни звука, не работает даже телевизор, обычно включенный для фона и сглаживания чувства одиночества. Руби нахмурилась и напряглась, одолеваемая дурными мыслями. Позвонила еще раз. Опять ничего. — Эмма! — позвала Лукас, барабаня в дверь кулаком, — Эмма, это я! Вскоре по ту сторону послышались шаги, и девушка облегченно вздохнула. В последнее время за подругу приходилось постоянно беспокоиться. Дверь отворилась. На пороге стояла заспанная взъерошенная Эмма в старом спортивном костюме. — Я же просила тебя встать пораньше, — Руби закатила глаза, созерцая эту картину, а после её голос стал строгим, словно она отчитывала нашкодившего ребенка, — Ты что, опять напилась вчера? — Нет, — пробормотала Свон, жестом приглашая гостью войти, — Только пиво, честно, — она зевнула, — А это что? — девушка указала на букет. — Я не могла не купить, ты только посмотри! — но Эмма не посмотрела, лишь скептически фыркнув, на что Руби вздохнула, — Знаешь, я даже спрашивать не буду, есть ли у тебя ваза. Она положила цветы на комод, сняла легкое бежевое пальто и повесила его на крючок. Поправив волосы перед зеркалом, Лукас вновь повернулась к Эмме. — Ты в этом платье собираешься помогать мне запихивать мой хлам в коробки? — хмыкнула она, оглядывая подругу с ног до головы. — Куда ты так вырядилась? — У меня просто хорошее настроение. Станет еще лучше, если ты перестанешь брюзжать, как старуха. — Давай просто разберемся с вещами, Руби, — устало произнесла Свон, сняв с запястья резинку и затянув ею волосы в неаккуратный высокий хвост, — Я хочу съехать как можно быстрее, ты же знаешь. Лукас с сочувствием кивнула. Она понимала почему Эмма так желает вырваться из этой квартиры. После всего случившегося она всё чаще ночевала у Руби, если хватало сил пьяной в хлам доползти до её дома, потому что эта студия настолько пропиталась воспоминаниями о нескольких совместных месяцах, проведенных здесь с Реджиной, что находиться тут Эмме было просто невыносимо. В конце концов, она и вовсе решила съехать к подруге. Руби в последнее время её не узнавала. Раньше такие две вещи, как Эмма Свон и разбитое сердце казались несовместимыми, но как в итоге выяснилось, нет в мире таких сердец, которые расколоть нельзя. Принадлежавшее Эмме не стало исключением. Свон молчала, а Руби не пыталась с ней разговаривать — знала, что бесполезно. Она будет отвечать односложно и раздражённо, а в конце концов и вовсе пошлет её. Девушки довольно быстро упаковали скромные пожитки: одежду, кое-какую посуду, разные нужные в быту мелочи, а когда все было почти готово, Лукас вдруг вспомнила кое-что. Она поднялась с пола и, провожаемая непонимающим взглядом подруги, направилась за своей сумкой. Быстро вернувшись, Руби достала оттуда белый конверт. — Я тут нашла в твоем ящике вместе со счетами… — девушка протянула конверт хозяйке, — Не знаю, сколько оно уже там валяется, но, думаю, тебе стоит прочесть. Эмма в своей жизни не так много раз получала письма, и даже предположить не могла, кто мог его отправить. Но увидев подпись на конверте была удивлена еще больше, чем самому факту того, что ей прислали письмо. Нет, не удивлена. Шокирована. Поражена до глубины души. Сердце замерло на секунду, когда она с нетерпением распечатала конверт и достала сложенный вдвое лист бумаги, исписанный мелкими и чуть угловатыми буквами, кое-где перечеркнутыми или исправленными. «Здравствуй, Эмма. Как бы банально ни звучало это вступление, но, если ты читаешь эти строки, то я уже далеко, настолько далеко, что бессмысленно пытаться найти даже мой след. Поэтому лучше просто забудь, Эмма. Сделай вид, что не было ничего, что мы не встретились, что наши тернистые пути никогда не пересекались. Иногда так проще. И наш случай — именно такой. Может, Киллиан или кто-то другой уже оповестил тебя об этом, но всё равно скажу, если ты вдруг не знаешь: Г. мертв, потому что я сама убила его. Не задавайся вопросом как и почему так вышло, просто прими это как факт. Его смерть не избавила нашу семью от проблем, поэтому я сбегаю. Сбегаю с ребенком своей погибшей сестры, который остался на моем попечении. Я знаю, что поступила отвратительно, поведя себя так. Ведь ты понимаешь, о чем я. Почему-то осознание ко мне пришло только недавно, слишком поздно. Но, наверное, эта история все же завершилась так, как должна была завершиться, и я не могу сказать, что конец этот вышел уж очень плохим. Нет. Просто некоторым людям вместе не суждено быть. Мы с тобой, к сожалению, входим в их число. Я не могу вернуться, потому что меня могут искать из-за того, что я сделала. Я не хочу больше подвергать никого опасности. Надеюсь, что все обойдется, и дочь Зелины не пострадает из-за меня. Но ты слишком дорога мне, чтобы допускать хоть шанс того, что с тобой что-то по моей вине случится. Я начала это письмо много-много дней назад, но никак не могу завершить. Все время переписываю, пытаясь вложить как можно больше. Чтобы через все то расстояние, разделяющее нас, ты почувствовала это. То, что я всё так же люблю тебя. И, что самое страшное, буду любить, Эмма. Говорили ли мы это друг другу хоть раз? Если честно — не помню. Но даже если нет, я верю, что и сейчас еще не поздно. И я бесконечно благодарна тебе за всё, что ты сделала для меня, для глупой эгоистки, которая, не подумав ни о ком, полезла в пекло. Мы с Аидой (так Зелина назвала свою дочь) снимаем комнату у одной женщины. Она очень милая и не завышает плату, даже соглашается присмотреть за моей маленькой племянницей, когда я ухожу на работу. Да, работа у меня тоже теперь есть. Если хочешь знать, я цела, здорова, не в рабстве. Напротив — свободы, которую я так хотела раньше, сейчас так много, что глаза разбегаются от бесчисленного множества дорог. Но я свою выбрала. Ты никогда обо мне не услышишь, а имя „Реджина“ постепенно станет чем-то навевающим лишь смутные дурные воспоминания. Прости меня за это. Желаю тебе быть счастливой и как можно скорее забыть обо мне. Ради нашей безопасности. И ради нашего будущего, которому никогда не стать совместным. P. S. Скажи Коре, что я простила её и надеюсь, что она тоже меня простит. P.S.S. Если однажды встретишь Ингрид, извинись перед ней за меня. С любовью, твоя Р.» Конечно, обратного адреса на конверте не было, но Эмма взглянула еще раз, дабы убедиться. Смяв бумагу в руке, она посмотрела в окно, за которым находился огромный-огромный мир под бескрайним небом. Настолько огромный, что найти в нем одну маленькую черноволосую девчонку с тонким шрамом из детства на верхней губе и глубокими янтарно-карими глазами просто невозможно. Все равно, что пытаться искать иголку в стоге сена. И Эмма не станет этого делать, ведь теперь она знает все, что хотела узнать. Реджина жива, здорова, устраивает свою жизнь и пытается смотреть в светлое будущее. Но почему тогда что-то до боли сжимается в груди, от чего так щиплет глаза? — Хэй, — Руби опустилась рядом и положила руку на плечо подруги, — С ней что-то случилось? Эмма ответила не сразу. Она медленно повернула голову и пару секунд смотрела куда-то в сторону, а после медленно, почти что через силу, произнесла: — Нет. У неё все хорошо, — по лицу Лукас расползлась светлая улыбка, прежде чем Свон успела добавить: — Но она не вернется. Нет, Эмма ведь сама убеждала себя день за днем, что нельзя ни на что надеяться, но где-то в глубине души верила в то, что, может быть, все не столь безнадежно. Но именно так и оказалось. Закатное солнце постепенно скрывалось за крышами зданий, где-то вдалеке гремела оживленная автострада, выли сирены полицейских машин. Там каждую секунду кипела жизнь, а в крохотной Бостонской студии, заваленной картонными коробками, тесно обнявшись сидели на полу две девушки. Тело Эммы сотрясалось от рыданий, она стыдилась своих слез, но не могла ничего с ними поделать. То вдруг замолкала ненадолго, силясь успокоиться, то вновь срывалась и начинала по новой. В едва ли способной сейчас что-то соображать голове пронеслась мысль о том, что она не плакала ни разу все эти месяцы после возвращения сюда. Просто не могла, не было слез. А эмоции, не находя выхода, копились, разрывая Эмму изнутри, и алкоголь, которым она старательно пыталась заглушить боль хоть на секунду, не помогал. Вечно заботливая и такая добрая Руби, ткань рукава платья которой почти полностью намокла, поглаживала подругу по спине, время от времени говоря ей что-то успокаивающее, но легче почему-то не становилось. И ощущалось все так, будто никогда уже не станет. Но стало. Конечно, стало. Ведь всё проходит со временем, даже самое худшее забывается, раны затягиваются, кости вновь срастаются. Не то чтобы к середине жаркого августа все окончательно зажило, оставив лишь тонкий белеющий шрам на некогда разбитом вдребезги сердце, но стало значительно легче. Эмма решила, что теперь у неё достаточно сил для того, чтобы начать заново и съехать от Руби. А та на следующий же день прилетела к ней вся какая-то взвинченная и возбужденная. Недавно (около месяца назад) обнаруженная школьная подруга объявилась в Сиэтле и предложила Руби приехать к ней в гости, а потом вдруг как-то заикнулась о том, что её мать открыла небольшой бар и им нужны работники. Лукас решила за Эмму все тем же самым вечером.

* * *

Эмма кинула сумку на пол и со вздохом завалилась на кровать. На улице невозможная жара, и стоит она еще с мая, за все лето Свон не помнит ни одной дождливой недели. Что-то странное происходит с погодой в последнее время, подумала девушка, разметав по светлому покрывалу уже слишком сильно отросшие волосы. Не успела она прийти в чувства, как обнаружила, что назойливое солнце настигло её и здесь, заглядывая в окно и желтой полосой ложась на постель. Эмма закрыла руками загорелое лицо и перевернулась на живот. Руби вошла в комнату прямо за ней, скинула туфли и рухнула рядом, глядя в потолок. Они лежали так пару минут и молчали, пока Лукас не сказала зачем-то: — Сиэтл — самое место, чтобы начать жизнь заново. И если не начнешь, я убью тебя, — она пихнула Эмму в плечо, — потому что тогда я зря тащилась сюда через всю гребаную страну. — Лили сказала, что мы идиотки, — усмехнулась Свон, вновь переворачиваясь на спину. — А ты сказала, что тебе нужна работа. — И поэтому ты нашла мне её на другом конце страны! — продолжала ёрничать Эмма. — Все равно ты собиралась переехать, — развела руками Руби, сев на кровати. — В другую квартиру, а не штат. Лукас закатила глаза и поднялась с места. Она сняла футболку, испачканную в ядовито-зеленой газировке, купленной на заправке, и, раскрыв чемодан, стала с усердием рыться в нем в поисках того, в чем не стыдно выйти на улицу. — Ты тоже переоденься, — произнесла она, вытаскивая откуда-то со дна легкую полупрозрачную рубашку. — Не хватало еще опоздать. — Неужели твоя подруга, как там её… — Айви. — Неужели Айви не может немного подождать? Я пиздец как устала, — простонала девушка в ладони. — Она может и подождет, а Виктория — нет. Тебя на работу не Айви принимать будет. Так что поднимай свою депрессивную задницу и надень что-нибудь приличное. Поскольку Руби не сочла ни одну из предложенных Эммой вещей приличной, той пришлось после недолгих уговоров надеть её черные брюки, которые хоть и были чуть малы, но все же налезли, и какую-то сиреневую блузку с короткими рукавами довольно странного покроя. Свон посмотрелась в зеркало, еще раз поправила сделанный наспех легкий макияж и причесала волосы. — Вот видишь, ты все еще можешь выглядеть хорошо, — ободряюще похлопав её по плечу, произнесла подруга, — Постарайся произвести на мисс Белфри хорошее впечатление, я умоляю тебя. Иначе все зря. — Ла-адно, — протянула Эмма, на ходу схватив с тумбочки ключи от машины. — Будто тебе это больше всех надо. Они уселись в желтый «жук», который, благодаря труду того самого случайного механика, снова был на ходу. Эмма любила этот автомобиль, с ним было связано столько всего, что он был уже словно частью её самой. Свон, как только зашла речь о переезде в Сиэтл, вовсе хотела его продать, тем самым избавиться от всех воспоминаний из «прошлой» жизни, но так и не решилась. Во-первых, такую рухлядь, требующую ремонта каждые два-три месяца, вряд ли уже кто-то купит, а во-вторых да, слишком уж Эмма к нему привязалась. Поэтому решено было оставить все как есть. — В Сиэтле здорово, знаешь? Если бы могла, я бы тоже осталась… — мечтательно протянула Руби, глядя на тянущиеся вдоль улицы дома, поражающие своей ухоженностью. — Так оставайся, — Эмма пожала плечами, — Живем один раз. — Нет, не могу, — печально вздохнула она, — В Бостоне у меня жилье, работа, Лили в конце концов. К кому она будет приходить, когда опять заблудится и потеряет ключи? Свон улыбнулась. Чего у Руби действительно не отнять — так это потребности опекать всех вокруг. — А я к кому приходить буду? — Надеюсь, тебе не придется. Ты уже большая девочка, будь тут умницей. Девушки переглянулись и рассмеялись, а Эмма только сейчас поняла, насколько сильно будет скучать по подруге, когда её отпуск закончится и ей придется вернуться в Бостон. Хорошее настроение от этой мысли будто бы сразу куда-то улетучилось. Свон припарковалась возле одноэтажного здания бара с симпатичными клумбами у входа, в которых уже распустились яркие цветы, название которых Эмма не знала. Бар заманивал к себе посетителей большой неоновой вывеской с надписью «Belfrey’s». Девушки вышли наружу, в пыльную духоту летнего вечера, и их резко обдало жарой, отдаваемой асфальтом, нагретым за день. Не успели они подойти к дверям, как оттуда, словно ошпаренная, вылетела темноволосая девушка, сжимающая в руке зажигалку и пачку сигарет. Это была та самая большеглазая хорошенькая Айви, которую Эмма уже видела на фотографиях из выпускного альбома. — Руби, неужели ты! — немного наигранно обрадовалась она, будто бы совсем и не ждала этой встречи, хотя, на самом деле, была уведомлена заранее. — Айви, привет! — воскликнула Лукас, и они обнялись, — Знакомься, это Эмма Свон, — девушка указала на подругу, — Я тебе о ней рассказывала. — Мисс Свон, очень приятно, — она протянула руку, и Эмма, натянуто улыбнувшись, её пожала. — Взаимно. — Ладно, вы там сами найдите мою мать, мне надо покурить, пока она занята, — быстро прощебетала Айви и вскоре скрылась за углом, громко стуча каблуками и поджигая сигарету на бегу. Руби покачала головой, со снисходительной улыбкой глядя ей вслед. Девушки направились внутрь, откуда даже здесь, на улице, была слышна приятная музыка. В баре стоял сладковатый аромат цветочных духов, смешанный с практически незаметным запахом спирта, какой различить можно было только человеку с очень тонким обонянием: помещение хорошо проветривалось. Посетителей было немного — сейчас рабочий день, все нагрянут толпой поздним вечером. И заработавшиеся до полусмерти офисные планктоны, и надеющиеся обмануть неопытного бармена юные, но излишне самоуверенные девочки шестнадцати лет, и потрепанные жизнью стареющие работяги с морщинистыми лицами, и молодые парни, обязательно что-то отмечающие, а под конец торжества устраивающие массовую драку между собой. Официантка, старательно оттиравшая пятна с одного из столов, убрала со лба упавшую прядь волос. Одного взгляда на мисс Викторию Белфри хватило, чтобы Эмма поняла — здесь ей спокойно работать под зорким взглядом хозяйки вряд ли удастся. Эта женщина не вызывала у Свон особого доверия, а разбираться в людях она умела. Руби её предупредила, что мать Айви та еще штучка. В школьные годы не давала ей и шагу спокойно ступить. Пока все остальные дети гуляли и радовались беззаботному детству, несчастную Белфри таскали по кружкам и секциям. Балет, французский язык, рисование, вокал… Печальнее всего то, что Айви уже почти что двадцать семь, а она так и живет в тени матери и своей младшей сестры. — Ну так что насчет прошлого опыта работы? — поинтересовалась Виктория, постукивая длинными нарощенными ногтями по барной стойке, что слегка раздражало Эмму. — Да так, ничего особенного, — приврала она. — Занималась частенько чем придется, в основном — поиск людей. — Вот как, Эмма, — улыбнулась Белфри, — так Вы… Не успела она договорить, как вдруг позади раздался грохот посуды и звон разбившегося стекла. Все те немногие, кто находились в баре, разом затихли и синхронно обратили взоры на источник напугавшего их резкого звука. Пару секунд стояла тишина. Эмма вместе с остальными рефлекторно развернулась к источнику шума и замерла в оцепенении. — Рони! — переключила своё внимание Виктория, сделав властный тон. — Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не брала столько посуды! Но официантке было не до лекций. В ту самую секунду серо-зеленые глаза Эммы встретилась с удивленно распахнутыми карими глазами, не узнать которые было невозможно. Что-то внутри нее затрепетало, Свон легко ущипнула себя за руку, стремясь развеять наваждение, но Реджина, — ее Реджина! — уже подбежала к ней, ступая прямо по груде осколков посуды, всё с тем же удивлением, но теперь еще и с каким-то сомнением, с неким страхом разочарования вглядываясь в лицо Эммы. — Эмма… — заговорила она, неуверенно улыбаясь, словно ей так и не удалось поверить в происходящее, и стараясь не заплакать. — Ты здесь… Свон, нерешительно обняв какую-то неизвестную Рони или свою родную Реджину, — да какая уже разница? — крепко прижала ее к себе, вдруг неожиданно осознав: они здесь, они живы. И учащенное сердцебиение девушки, слегка подрагивающие пальцы, сжимающие темную ткань, озноб и жар, охватившие ее полностью, болезненное ощущение в глазах показывали это как никогда ярко. И Эмма поняла, что милостивая судьба дает ей сто пятидесятый по счету шанс.