Пидр

«пожалуйста не выставьте меня несерьезной закончите интервью тем во что я верю» «кто светел, тот и свят»

* Они впускают медведя в дом – спать на хозяйской койке, есть из хозяйской миски, охранять хозяйское чадо. Матвей уходит, повиснув на нем, как на сером волке – в свой угол. Сеня с Макаром возвращаются в – свой. К тому, с чего начали. Запирают дверь. Выключают свет. Темнота сглаживает углы. * Потом они лежат, прижимаясь боками, плечами, ногами друг к другу. Так и засыпают. А когда просыпаются… Сеня уже давно встал, валяется с книжкой, задницей кверху, ноги согнуты и цепляются друг за друга. Лолита, мать его. Черные волоски, как мальки. В очках. Замечая, что Макар проснулся, декламирует: «Да хранит Господь мой рассудок, так как я в этом очень нуждаюсь. Безопасность и уверенность в безопасности – дело прошлого. Пока я здесь живу, у меня только одно стремление – как бы не сойти с ума, если только это уже не произошло. Если рассудок еще при мне, то действительно сумасшествие думать, будто из всех мерзостей, коими я окружен в этом ненавистном месте, – менее всего мне страшен граф, и будто только с его стороны я еще могу надеяться на помощь до тех пор, пока он во мне нуждается…» – Ну как? – Что за бред? – С тобой, конечно, далеко не уплывешь и глубоко не погрузишься. Сеня улыбается. Очки ему так идут… – У тебя очень умный вид. – Ты находишь? Сеня приподнимает их, сдвигая на лоб. – А так? – Тоже. – Ах, я сражен. Он глупейшим образом порхает ресницами, как какая-нибудь блядская кокотка. Захлопывает книжку, сбрасывает ее на пол, перекидывая через Макара. Та, плашмя, грохается. На раз. – Ну и обращение. – Я еще и ручкой строчки подчеркиваю. Макар думает, что в нем он тоже – ручкой подчеркивает. – Сколько времени? – Одиннадцать. – Сколько? – Я тоже считаю, что поздновато для новой жизни. – Вот блядь. – Что, принцесса, горошина в попу въелась? – Сам ты, горош… гороховый. Шут. – Гречневый. – Мне надо… идти. – Куда? – Что-то уже делать. – Похвальный порыв. Но матери-то ты, вообще, звонил? – Нет. Сеня стучит ему по лбу указательным пальцем. Прекрасным своим перстом. В пустой горшок. – Что у тебя здесь? Гуашь? Макар садится к нему спиной. – Еще рано. – Так-то уже можно подавать заявление. – Куда? – В ментовку. Макар выдыхает. – Она что, запирала тебя в кладовке? Кормила гвоздями? Читала По? – Нет. – Тогда позвони маме, чудила. Макар встает, и его прикрытая задница становится неприкрытой. Сеня со стоном – горе мне – вытягивается на кровати, закручиваясь в тугой канат. Макар надевает спортивки. – Мне нужна работа. И деньги. На тот же телефон. – Ну… за один день на телефон ты заработаешь только своей прекрасной жопой. Кстати, могу арендовать. Отдашь? – А тебе самому-то не пора на работу? – Не на плантации вроде и тружусь. У меня выходной, господин. – Чем займешься? – Не знаю, я тут звонил Жоржи… это, конечно, очень временно, но он давно ищет кого-нибудь... – Для чего? – У него косметический салон. – Че, серьезно? – А что? Можно подумать у тебя, маскулинный ты наш, рабочая профессия. Сеня, все еще валяясь в кровати, прикусывает дужку очков и выглядит при этом, как воплощение разнеженной праздности. И похоти. Макар отводит глаза. – И что? – Что – что? – Что – с Жоржи? – А, Жоржи… Жоржи нужен кто-то расписать капеллу и зону ресепшена. Макар кривится. – О, Маргарита, взгляни сюда, наш Мастер от нас же воротит свой высокодуховный нос. А кашу вот ест. Несколько конфузливо и парадоксально, ты не находишь? – Не ворочу я никакого носа. Просто. Чего он хочет? – Пошли, у него и спросим.