Пидр

«если ты когда-нибудь меня простишь грозовые тучи с неба снимешь и не улетишь ты меня не покинешь если я когда-нибудь тебя прощу и прижмусь к тебе обыкновенно и не отпущу и останусь наверное» «запомни этот пыльный ветер запомни этот дым этот дождь вот что ты оставишь когда уйдешь» «и пока город вертикально поделен она хватает машинально в постели даже не просыпаясь мой член а я улыбаюсь ей и понимаю что фатально потерян» «останься со мною ещё несколько минут» «больше нет радости выть на луну»

Они садятся в машину, всё ещё пряно пахнущую травой. Молчат. Макар погружен в темное пространство дороги, которую – по дороге – простраивает. Отмечая выступы, светофоры, цвет, темноту. Встряхивает головой – прогоняя незваную геометрию. Сеня вдруг вспоминает и начинает пристегиваться, возится с застежкой, та не срабатывает, бросает. Вертит в руках серебристую бляшку. На красном Макар поворачивается к нему и пристёгивает. Странно. Сеня от него, как будто отшатывается. Бурчит: спасибо. Растерянно и удивленно. Но потом всё снова теряется в линиях. Он теряется. Дома Макар сразу уходит в мастерскую. Итак – потерял целый вечер. Его уносит волна. Которая захватила. И тащит, тащит на гребне. Так далеко. За горизонт. Событий. Закрывает дверь. Садится к столу. Потом к мольберту. Потом ходит, ходит из угла в угол. Смотрит в окно. Снова ходит-ходит из угла в угол. В конце концов забирается в один из – с книжкой. Старое издание. Ещё советское. Сеня где-то откопал его. В букинисте, наверное. Репин. Листает, рассматривая картины. Огромные глаза царевны Софьи. В детстве она его смешила. Он никак не воспринимал эту женщину. Что это с ней? Думал он. А теперь. Теперь. Эти картины сводят его с ума. Портрет Куинджи. Письмо Крамского: «Так написать, как написаны глаза и лоб, я только во сне вижу». Это уж точно. «Отдых». Руки просто прозрачные. «Портрет горбуна» с медовым лицом, растворяющемся во тьме. «Отказ от исповеди», где одна смоль и свет… крошечные острова света, точки... Засыпает на полу, на тонкой циновке, которую тоже – Сеня ему подарил. Ты, блядь, в этой своей келье просто прописался. Татами не жди, а то мне придется еду тебе под дверь подсовывать. Утром выходит, прислушивается. Тихо. Смотрит на часы. Полдень. А какой сегодня день? Разве не воскресенье? Заглядывает в спальню, очень осторожно. Вдруг еще спит? Но его нет. На кухне на холодильнике записка. Со вчерашнего дня. Сыр старый. Не вздумай сожрать. Я его вечером как-нибудь термообработаю. Вспомни обо мне. Плохим словом. Еды никакой нет. Только макароны. Не перевари. Мне некогда. Пока. Не страдай. Продуктивного дня. Макар смотрит на стол. Пачка макарон, как корабль во льдах. Сыра в холодильнике как будто нет никакого... Закрывает дверцу. Проводит пальцами по тиснению букв. Варит макароны. Они все слипаются каким-то образом. Блядь. Ну и срань. Звонит. Сеня не отвечает. Звонит домой. Не берут. Заезжает. Владик – не слышит его. Парит во сне, как беспилотник. Старый. Спокойный. Рядом тявкает мелкий пушистый ком – Константин. Радуется. Матвей выглядывает в окно. Потом в дверь. – Привет. – Салют. Они здороваются, сцепившись ладонями и так, подтягиваясь друг к другу, чуть схлопываясь плечами. У Матвея на лице – арабская вязь. Мечтает поскорее вырасти и стать татуировщиком. Каждые выходные у него новый рисунок. А на каникулах – каждый день. Макар крутит его за подбородок. – Неплохо. – Чего-то не хватает. – Можно добавить еще раз этот вензель, чтобы ритм не сбивался. Нечетное всегда лучше четного смотрится. – Да, я читал. Завтра попробую сделать пятна, как у леопарда. – Тоже дело. Сеня не у вас? – Не-а. – Он куда-то подевался... – Ну не в первый раз. Он в последнее время часто стал ночевать здесь. В старой комнате. Я даже раскладушку не уношу. Вы это чего? Ты не знал? – Нет. – Ну ты даешь. Есть такой фильм. «Космос как предчувствие». – И? – Бля, мне одиннадцать, а я и то вкуриваю. Как он влияет на всех вокруг. Точит. Камень. Вода. – Зайдешь? Мама пирог испекла. Чаю выпьем. Я тебе покажу пару новых эскизов? – Завтра, ладно. Мне надо его найти. – Ну, они вообще-то всё с Жоржи тусуются, обошли все кабаки не по одному разу. Ты вообще-то включайся, хоть иногда. Мама боится, что он много пить начал. Бабуля пыталась ему читать нотации, но он и у нас месяц не появлялся. Макар чувствует, по-настоящему, что значит: выйти в открытый космос. Звонит Жоржи. Тот не берет. Он умеет врубать кочевряжку, когда его просят об этом. В салоне их нет. Дома тоже. Вечером приходит смс. Не от Сени. «Мы в Орионе». В поясе три звезды. Нечетное очень, очень плохо смотрится. Макар подъезжает к клубу. Заходит. Грохот сносит ещё на лестнице. Внутри – свет. Редкий и частый. И много его и мало. И он и теплый, и холодный. А с краев – всё темное. Прикрытое. Люди танцуют. Пьют. Жоржи у барной стойки. В костюме. Тонкий галстук ведет четкую линию к поясу. Сеня – на танцполе. Точно медуза в пучине морской. Вздрагивает в лучах света, в призрачном дыму. Звезда, сияющая во тьме. Такая же далекая и уставшая. Как ты давно его не писал. Даже забыл – когда. Сеня ступает на берег. К людям. Спускается с неба. Из ночи. Замечает. Но делает вид, что нет. Почему? Макар идет за ним. – Привет. – Привет. Отвечает Жоржи. Сеня заказывает и опрокидывает что-то из тонкой поджарой стопки. Выворачивается, утыкаясь спиной и локтями в барную стойку. Смотрит на тех, кто там – в воде. Макар не знает, что делать. Как его? Постучаться? Он точно закрытая дверь. Сеня вдруг отрывается и уходит в сторону. Потом еще. Петляет и сворачивает за дверь. Макар – за ним. В комнату, задрапированную кафелем. Сеня идет до конца. До последней кабинки. Закрывает за собой. – Впусти меня. Не впускает. – Мне что, блядь, ломиться? Впускает. Смотрит холодно. И не говорит ничего. Ничего не говорит. Макар начинает, хоть он не знает, с чего начать. – Привет. Сеня просто смотрит. Взгляд у него совсем не добрый. Макар проводит рукой по лицу. Своему. Не его. Его лицо – как будто недосягаемо. На другой стороне мира. – Не покидай меня. Он не смягчается. – Пожалуйста. Он не смягчается. Макар чувствует, как подкатывает отчаяние. Точно тошнота. Вцепляется в него, в пояс штанов, пальцы проваливаются легко, притягивают – но Сеня выгибается, приближаясь и не приближаясь, как змея. Лопатки всё еще приклеены к стене. Лицо приклеено. Кому-то другому. – Не смей покидать меня. Макар одной рукой хватает его за шею, за волосы. – Ты слышишь меня? Сеня мотает головой. Но смягчается. Кладет руки на плечи. – Что, макароны слиплись? * Ночью Макар не может уснуть. У него чешутся руки. Всё нутро – чешется. Он лежит, глядя в потолок. Поворачивается, смотрит на Сеню. Тот так нежно сияет в холодных сумерках… И не открывая глаз, говорит: – Вали уже. Макар поворачивается на бок, совсем к нему, гладит рукой по щеке. – Я просто не могу. – Знаю. Вдруг Сеня наваливается сверху, хватает, так что, блядь, потечет. Для начала – из глаз. – Не смей больше покидать меня. Понял?