Бумажная балерина

- Я получил вашу записку, - сказал Штольман, присаживаясь к столу в кабинете г-на Феоктистова. - Ну и куда ж вы пропали, Яков Платоныч? – добродушно осведомился хозяин. – Нашли у меня в доме ни много ни мало злодейски убиенного покойника... и пропали. Мне спать теперь в собственном доме неуютно – не зарежут ли ночью в собственной постели. Добро, если преступник был кто из гостей... а ну как кто из слуг – придушит ни за полушку... Бросили вы меня... - Дела, - с улыбкой развел руками Яков Платоныч. - Да я понимаю, - кивнул хозяин. Небось у вас этих покойников на попечении столько, что и не счесть. Ну а с моим-то делом – есть у вас какие-то мысли? - Мысли – да, но доказательств нет. Все косвенные улики указывают в одном-единственном направлении, однако мотив – на уровне предположений; его еще надо доказать. Кстати, я не задал Зое Федоровне один важный вопрос; нельзя ли поговорить с нею еще раз? - А ее дома нет. Уехала к подруге, Долли Елениной. Говорит, Долли захворала – боюсь я, как бы Зоя от нее не подхватила лихорадки... - И давно ли она больна? - Да нет – была у Зои в гостях вечером того дня, как вы Дымова нашли... Когда она пришла – была ну прям огурчик, а тут – в одночасье слегла... Что вы так призадумались, Яков Платоныч? - Да вот думаю – не нанести ли и мне м-ль Елениной визит вежливости? - Так она ж больна... уместно ли? - В иных случаях, - улыбнулся Яков Платоныч, - полицейские исцеляют болезни лучше любого доктора! Спустившись в гардероб, Штольман задержался только на пару минут – кое-что спросить у лакея, подавшему ему пальто, и получить именно те ответы, которые он предполагал услышать. Профессиональный нюх подсказывал Штольману, что он на верном пути... К Долли Елениной его пропустили без задержек. Зоя Федоровна, по-видимому уже успела уехать. Представившись, Штольман присел на кресло возле кушетки, на которой, укрывшись пледом, лежала Долли. Воцарилось молчание. - Почему вы молчите, - вдруг истерически не крикнула, а как-то всхлипнула Долли - вы хотите сказать, что это я во всем виновата, ну так арестуйте меня... ведь все из-за меня... - Давайте по порядку, мадемуазель, - спокойно произнес Штольман, - что именно я могу вам предъявить? Вы хотите меня убедить, что это вы задушили веревкой г-на Дымова? Или что вы на руках отнесли его в подвал? Простите, но он не котенок – едва ли это было вам по силам. Или - что это вы ухитрились снять тяжелую дверь с петель, а потом закрепить обратно? Что именно из всего этого вы сделали? Долли молчала. - Вы же прекрасно понимаете, что ничего из этого я не делала, - прошептала она наконец, - но ... все из-за меня, - по ее щекам текли слезы. - Если вы ничего этого не делали, то полиция не может иметь к вам претензий. Но, как я понимаю, вас мучает совесть. Может, расскажете, что именно вы сделали? - Я написала записку, измененным почерком... Понимаете, там молодежь играла в почту, все писали друг другу записки... И я... Я вдруг подумала – никто не узнает, что записку написала именно я, их ведь свернутыми кидали в общую вазу, а потом лакей разносил... Я знала, что у него тайный роман с Зоей... Штольману хотелось попросить Долли назвать имя этого таинственного возлюбленного. Но он боялся ее спугнуть, и предпочел слушать, не перебивая, торопливый больной шепот девушки. - Я видела, что она для него ничего не значит - ему нужны было только деньги и связи, он хотел через нее добиться всего... Знала, что он самонадеянный, лицемерный... что притворяется этаким монашком потому, что он как паук – плетет паутину и ждет своего часа. В своем высокомерии он уверен, что вправе идти к цели хоть по трупам – для него люди не люди, а так... - Да? - Я недавно поняла, что и Зоя его раскусила. Понимаете – он вдруг вообразил, что она у него уже в кармане, что он может помыкать Зоей, как... как прислугой! Читать ей нотации, приказывать... Ей! Зое! С ее-то гордостью. С ее достоинством! Сначала, пока ее добивался – почти три года шел к своей цели! - был тише мышонка, показывал ей, что просто боготворит ее - а тут у него голосок вдруг окреп! Она была оскорблена и совершенно разочаровалась в нем. Но он – он этого не понял. Знаете, почему не понял? - Догадываюсь. Он считал себя настолько умным, что и мысли допустить не мог, что кто-то его разгадает – ведь для этого надо сравняться с ним умом, не так ли? -Да, да, да, - шептала Долли, быстро кивая головой. - И – что же вы ему написали? – осведомился Штольман. - Всего несколько строчек... Как мне жить теперь? Я хотела уничтожить Дымова... но я не знала, что это так страшно, когда мое желание вдруг обернулось реальностью. - По словам Зои Федоровны, - медленно промолвил Штольман, - вы уверяли ее, будто пересмотрели свои взгляды на понятие порядочности, так как это невыгодно, и желали бы впредь добиваться своих целей любой ценой... Долли мотнула головой, как бы отгоняя смысл фразы, сказанной Штольманом. - Говорила, да... Но теперь я поняла другое. Если ты не рожден быть хищником – тебе им не стать, это противно твоей природе. А я пошла против своей природы. Я хотела наказать Дымова... А как мне жить теперь с этим страшным чувством вины... - Сударыня, - спокойно возразил Штольман, - вы имели дело со взрослым человеком. Он сам выбрал как поступить. Никакая записка не заставила бы так поступить человека порядочного. Не ребенок же он, на чувствах которого можно сыграть, как на рояле – он сам сделал свой выбор... - Но я сыграла на нем, именно как на рояле! – воскликнула Долли. Я сыграла - на его непорядочности! Ведь я понимала, с кем имею дело... И я в тот момент вдруг подумала – он всех нас считает инструментами для своих целей – а не угодно ли самому побыть в этой роли? Тем более, я понимала, когда человек так долго идет к своей цели – он начинает потихоньку сходить с ума... Чем больше он жертвует во имя ее достижения – тем она дороже... Отступиться уже никак... - Повторяю, сударыня. Вы имели дело со взрослым человеком. Но если вы хотите немного загладить вину перед собственной совестью – помогите мне изобличить убийцу... Вы назовете мне его имя?