Когда взойдёт солнце

      Бледные пальцы вцепились в посеревшую простынь. Короткие ноготки царапнули ткань. Женщина резко выгнулась, чуть привстала, чувствуя ноющую боль в пояснице, и через мгновение снова рухнула на подушки. — Рано, — сказала старуха.       На тумбу грохнулась медная чаша, из которой доносился аромат мяты. Старуха убрала седые волосы под косынку. Заперла дверь. Перенесла в центр комнаты тяжелое корыто, наполненное доверху водой, что выливалась на деревянный пол. Омыла руки и опустила в воду бинты.       Женщина закусила губу и отвернулась. Жарко, как же жарко. Окно было распахнуто, и в комнату прилетал свежий воздух вместе со звуками горящего недалеко костра. Но она ничего не ощущала, только тяжесть в груди, мешающую дышать. — Посмотри-ка сюда, — велела старуха.       Кривые пальцы нарисовали на лбу скошенный ромб. Губы старухи двигались в старой молитве. Женщина вздохнула и закрыла глаза. — Будем ждать, — сказала старуха и вышла из комнаты, забирая мятную настойку.       Если повезёт, разродится скоро. Вон, уже солнце встало, а вечером сюда придут волки. Им не стоит слышать запах крови. Всё уже готово: и чаши с травами, и свечи, расставленные по углам, и медные дудочки, и тряпица, в которую укутают ребёнка. На улице было хорошо — тепло и немного ветрено — самое время, чтобы родилась новая жизнь.       Долго ждать не пришлось. Через полчаса женщина очнулась, почувствовав, как по ногам потекло что-то липкое. Провела рукой по бёдрам, принюхалась — не воняет.       Это были её первые роды. Она была худой, и живот выглядел пугающе огромным. Последние недели она не могла спать на спине и с трудом ходила. Старуха накрыла её лицо холодными бинтами и порвала длинную юбку. Воздух застрял где-то в глотке, а по бледному лицу струился вонючий пот. Она дрожала, била ногами по простыням, жевала бинты, закидывала голову назад, ударяясь о деревянную спинку кровати. — Терпи, — говорила старуха, хватая её голени. — Терпи, дура.       По мятым простыням текла тёмно-красная кровь. Женщина дёрнула головой, чувствуя, как во рту всё пересохло, но на подбородок капнула вязкая слюна. Она застонала и опустила руку на натянутый, как барабан, живот. Кожа была липкой от пота и противно хрупкой.       Внизу всё горело. Не было ни одной части её бренного тела, что не сводило от боли. Она кривилась, дышала через рот, молилась: ещё немного, ещё чуть. В голове что-то щёлкнуло и озарилось странным слепящим светом. Женщина закричала.       Поднялась на локтях, закружила на простынях, сбрасывая подушки. Ударила ногой по воздуху и заорала, чувствуя, как бёдра обжигает густая кровь. — Плечи показались.       Ей было всё равно. Она не чувствовала ничего по отношению к этому существу, что разрывает ей плоть. Хотелось просто конца боли. Ничего кроме.       Старуха вынула из корыта мокрое полотенце и протянула руки. — Давай. Уже скоро.       Силы медленно покидали её. Она не могла больше дышать и выталкивать из себя чужую плоть. Перед глазами стоял серый кривой потолок и хотелось просто уснуть, чтобы всё прекратилось. Но новая волна острой боли вернули её к реальности, и женщина, раскрыв рот так широко, что заболели челюсти, закричала, затряслась и завыла, как зверь, в которого стреляли. — Девочка.       И по комнате эхом пронеслось это слово, возвращая женщину к жизни. — Девочка? — наконец она раскрыла глаза. — Да, девочка.       Ребёнок кричал до красноты, вращал чёрными глазами, хлопал редкими ресницами. Старуха омыла младенца тёплой водой, похлопала по спине и обернула полотенцем. Женщина, болезненно ойкнула, когда приподнималась на кровати, но укусила губу и смолчала. Вся постель была в крови, а руки дрожали. — Возьми.       Перед усталыми глазами появился крохотный свёрток и она увидела ребёнка: розовый уродец с жалким чёрным хохолком. Сморщенное лицо, пальцы-червички, пуговка вместо носа, голые дёсна. Женщина вздохнула и провела рукой по горячей щеке младенца. — Как же тебя зовут?       Девочка задумчиво раскрыла рот и широко зевнула. Её круглые глаза скрылись за лёгкой поволокой, и она уснула. — Августа, — улыбнулась женщина. — Я назову тебя Августа, дорогая моя. — Хорошее имя, — кивнула старуха. — Ведьмовское.       И выглянула в окно: к холму сквозь туман шли мрачные резные в воздухе тени. Ветер нёс их шлейфы, а листья деревьев скрывали лица. Тени двигались плавно, почтенно не нарушая уединения дома. Они уже знали, что родился здоровый ребёнок, и желали поклониться новой сестре.