Круги по воде

За несколько секунд до начала судейского голосования Мирон знал, что сейчас произойдёт. Не подозревал, не догадался – знал. Такое с ним изредка случалось. Слова судей размеренно сыпались, не задевая сознания, вслушиваться, в общем-то, не имело смысла. Мирон безуспешно пытался уцепиться за Ванин взгляд /да сними ты, мать твою, очки!/, за скорбно-торжественную физиономию Ресторатора, но перед глазами упорно маячила Славкина торжествующая рожа. И жадная до крови и зрелищ толпа, на нестройном многоголосом выдохе: «Гнооойныыый!» Мирон тупо уставился на стакан пива в руке. Раз он сидит на колченогой лавочке в служебной курилке, да ещё с пивом, значит, значит, купил его в баре, взял у Москвина ключ от курилки, придумав подходящую отмазку, стрельнул у кого-то сигарет, и всё это – не приходя в сознание. Позвольте Вас поздравить, Мирон Янович, теперь к Вашему обширному списку неврологических проблем добавилась кратковременная амнезия. На хлопнувшую дверь Мирон не обратил внимания, и очень зря. Деланно-визгливый голос насмешливым эхом прокатился по закутку: — Ой, Оксаночка, а вы можете расписаться самой преданной фанатке на сиськах? Слава огляделся и уже нормальным голосом произнёс: — А вообще, я надеюсь, что ты решил сделать мне царский подарок и покончить с собой прямо здесь. — Я не могу там находиться, Слава, – глухо сказал Мирон, сверля тяжёлым взглядом стену. – Не могу видеть все эти притворно сочувствующие рыла, слушать их, зная, что и как они будут обсуждать за моей спиной. Просто не могу. — Ну я же могу, – с неожиданной злостью сказал Слава. – Думаешь, они за меня радуются? Нихуя. Не я выиграл, а ты проебал. Я одному херу полтора косаря торчал, так он меня обещал лично в рот выебать, если не отдам, но за проходку на баттл согласился простить. Сейчас барным шкурам рассказывает, что он мой лучший друг. Первый раз за весь разговор Мирон посмотрел на Карелина. Против воли вырвалось: — Давай бухнём, а? Только не здесь.

***

—…а у меня, короче, подруга там работает, ну и дали ей два пригласительных. Она мне говорит: Слав, мне стыдно одной идти, ну сходи со мной на Тимати, хоть поржёшь. Ну хуле, я согласился… Зачарованный живой мимикой и активной жестикуляцией, Мирон во все глаза смотрел на Славу, забывая сделать глоток того пойла, которое в этой крысиной дыре выдавали за виски. Бар, в который они со Славой завалились, напоминал смесь дешёвого борделя и хаты-винтоварни, но жёсткие стулья, могучую вонь перегара и быдловатую публику с лихвой окупал Славин талант рассказчика. Он действительно не признавал никаких авторитетов и не выдавал респектов просто так, любые имена в его устах превращались в плевки под ногами. —…ну мы пошли за кулисы. И тут выходит какое-то кривоногое лысеющее хуйло. Ну я у неё и спрашиваю – что, блядь, за цыган в переводках «Малабар», где твой Тимати? А это он и был. Вот так я подрался с охраной на концерте Тимати. – закончил Карелин, скромно потупив глазки. Отсмеявшись, Мирон сказал: — Свинья ты, Гнойный. Ты ведь умный парень, а не вечно бухой отморозок, каким хочешь казаться. Зачем этот цирк на дроте? — А ты вшивый интеллигент с депрессухой, который примеряет на себя костюмчик вождя интеллектуальной революции, – мгновенно отпарировал Слава. – Так что это ещё вопрос, кто из нас большая свинья. За моральную сторону степени свинства Мирон не поручился бы, но вот то, что Слава свинья тяжёлая, он понял, когда на плечах тащил его до дома. Он собирался вызвать такси, но Слава, повиснув на нём всей тушей, интимным шёпотом сообщил, что по пьяной лавочке всегда от тряски заблёвывает салон. Звонки же Славиным друзьям были сопряжены с неудобными объяснениями. Поэтому Мирон, проклиная всё на свете в алфавитном порядке, на буксире тянул пьяного Славу по указанному адресу. Карелин, чтобы облегчить его страдания, козлиным голосом пел прямо ему в ухо матерные частушки. Через шесть кварталов и четыре этажа, показавшихся Мирону вечностью, они наконец ввалились в прихожую Славиного обиталища. Мучительно выдохнув, Мирон тут же скинул с плеча Славу. Бренное тело брякнулось оземь с подозрительно громким стуком. На шум вылезла кошка, уселась возле поверженного хозяина, не сводя с Мирона пристального взгляда поразительно человеческих глаз. — Что? – спросил Мирон у кошки. – Я с ним ничего не делал. Слава неожиданно подал голос: —П-пьяный отец – горе в семье! Коха, уйди… Детям нельзя такое видеть. Коха смерила их обоих долгим презрительным взглядом и действительно ушла. Мирон нежно пнул Славу. — Эй, алкаш, приём! Ты хоть дверь за мной закрыть сможешь? Мне домой пора. — И кто тебя там ждёт, дома-то…– вполголоса пробормотал Слава. – Баттл уже прошёл, кому ты вообще сегодня нахуй нужен. Мирон хотел было послать его, но не смог издать вдруг пересохшим горлом ни единого звука. Рука непроизвольно нырнула в карман, он глянул на экран айфона. Херова туча оповещений и пропущенных, и ни одного – от Вани. Совершенно не к месту вспомнилось, как Ваня безнадёжно спрашивал, точно ли он нужен Мирону на баттле, как Ваня утром холодно чмокнул его в лоб, словно покойника. Карелин, разлёгшись на полу, продолжал заколачивать гвозди в его гроб. — Свита твоя на блядки разбежалась, остальные звонят, чтобы ты им слил результаты баттла, либо уже их знают и хотят тебя похуесосить. А дома бутылка коньяка и кактус в горшочке. Оставайся у меня. Мирон сразу стряхнул с себя наваждение. — А? — Бедная моя лысая карлица, – перевернувшись, Слава с искренней жалостью посмотрел на него. – Ты ещё и глухая. Оставайся у меня, говорю. Мирон снова глянул на список контактов. Интересно, Рудбой за последний месяц хоть раз звонил ему сам? — Значит, остаёшься, – резюмировал Слава. – А сейчас, Оксана, я скажу тебе то, что мечтали услышать все шлюшки на Версусе – раздень меня. — Ты охуел? – спокойно поинтересовался Мирон. – Сам до дивана дотащишься и разденешься. Кряхтя, Слава поднялся и стал относительно прямо, хоть и пошатываясь. — Кстати, насчет дивана…Трахта у меня одна, так что ложишься либо со мной, либо на полу. Хоть ты и карлица, но в Кохину кроватку всё равно не поместишься. И радостно заржал, глянув на вытянувшееся лицо: — Да ты не боись, диван крепкий. Во всяком случае, выдержал, когда я ебал Витю СД. Мирон закатил глаза. — Гнойный, ты омерзителен. Слава скромно просиял.