Life is a combination of honey and bile

      Утро приятное и тихое. Не смотря на неизменную последние недели пасмурность, оно нежно греет лицо, буквально вынуждая открыть глаза и посмотреть в окно. Хосок на удивление просыпается немного раньше будильника, что вообще-то случается довольно редко, особенно в выходные дни, и отключает его заранее, чтобы не раздражать лишний раз чуткий слух находящихся в этой квартире музыкантов — себя он в этот список, конечно же, тоже включает. Он очень аккуратно поднимается, стараясь издавать как можно меньше шума, поправляет одеяло и смотрит в сторону всё ещё спящего Че. За ночь тот умудряется каким-то волшебным образом перевернуться на диване, оказываясь головой ближе ко входу в спальню, и закинуть левую ногу на подушку, а правую вообще сбросить на пол, будто ему жарко, продолжая двумя руками обнимать одеяло. Лица не видно под этим большим комом, но Хосок отчётливо слышит тихое сопение из-под этой кучи всего. Хозяин спальни тихо усмехается, но тут же одёргивает себя и быстро покидает комнату. Хёнвона ведь можно и не будить так рано — ему никуда не надо, а вот Минхёк с Кихёном могут и на работу опоздать, что нежелательно, совсем нежелательно.       Вид, что предстаёт перед его глазами в гостиной, более чем странный — Хосок не знает, что за чувство появляется где-то под ложечкой, но становится по меньшей мере неловко: Кихён лежит ровно, вытянувшись в струну по центру дивана, как спящая красавица или же фарфоровая кукла. И всего бы ничего, если бы спящий рядом с ним Ли не портил эту картину: слишком уж старательно он прижимается к одногруппнику всеми частями тела. И будить их неловко из-за такого, хотя оторвать Минхёка от друга точно нужно. — Сони, просыпайтесь! — Хёк на повышенный тон не реагирует и даже не шевелится, он будто вмиг каменеет и совсем дышать перестаёт — а ведь вроде и спит всё ещё, Кихён же приоткрывает один глаз, смиряя Хосока взглядом а-ля «отъебался быстро», и пытается заставить мозг работать, но по его виду Шин понимает, что получается явно не очень. — Вы опоздаете на съёмки, ребята, если сейчас же не поднимите свои задницы! — трясёт Кихёна за плечо, параллельно пытаясь отлепить конечности Хёка от тела Ю. Последний с трудом поднимает второе веко и минуту грузится, смотря сквозь Хосока в белый потолок. Мгновение ещё ему требуется, чтобы к нему начала возвращаться рациональность — комичность их с Мином положения до него доходит резко, будто омывая с ног до головы ледяной водой. — Идиот, встань с меня живо! Какого чёрта?! — уже сам пытается вырваться из цепких лап своего одногруппника, но Ли сжимает его в объятиях так, будто от этого зависит его жизнь. Ки начинает брыкаться и елозить всем телом, краснея всё сильнее от напряжения или смущения — непонятно, но Хёк продолжает спать беспробудным сном. Хосок и рассмеялся бы с этих жалких попыток, но считает свои долгом сначала достучаться до сознания спящего и видимо совершенно не желающего вставать друга. — Минхёк, ты на съёмки опаздываешь!       Шин ловит себя на желании пихнуть Минхёка в спину или влепить затрещину, плюнув на возможные последствия, но не хочет задеть негодующего Кихёна. Тот всё ещё пытается выпутаться из одеяла, наплевав на крепкие объятия, но его назойливый сосед, услышав всё же суровые интонации в голосе Хосока, резко вскакивает и начинает суетиться, почти спихивая Ю с дивана.       Ещё минута и он поворачивается на всё еще хватающегося за диван Кихёна и еле сдерживающего смех Хосока, обиженно надувая губы. Он ничего не говорит на эту небольшую ложь — просто собирает остатки своей одежды и плетётся в ванную, однако уже спокойно и без спешки. Кихён с облегчением выдыхает, когда его одногруппник покидает помещение, и глазами ищет свой рюкзак со сменной одеждой, который абсолютно не помнит, куда умудрился сунуть до начала их пьянки.       Хосок с удовлетворённым кивком решает, что на данный момент его долг как друга выполнен, поэтому решает не мешать Кихёну переодеваться и, тихо шаркая, направляется на кухню, чтобы утолить отнюдь не минутную потребность в заботе о младшем брате. Ну и Минхёке, конечно. Нарезает на скорую руку овощей в салат, пока закипает чайник, успевает сварить яиц и сооружает бутерброды.       «Где чёрт носит этих олухов?», — думает, постукивая по столешнице, но долго волноваться не приходится.       Первым на кухне появляется Минхёк, немного опухший то ли после сна, то ли во всём виноват вчерашний алкоголь. Он сразу принимается за еду, тихо поблагодарив за столь щедрое проявление заботы. Следом за ним в помещение заходит Кихён, чуть менее опухший и заспанный, чем его коллега, но тем не менее почему-то в глазах мелькала доля раздражения — либо Хосок свихнулся и уже ловит глюки на фоне паранойи очередной яростной встряски. — А Хёнвона ты будить не собираешься? — усаживаясь за стол, вспоминает о том, кого сам же вчера и притащил. Хосок спешит его успокоить. — Пусть ещё поспит. Я его потом отвезу, не волнуйся. Ешьте лучше и сами идите, пока не поздно.       Поесть получается не у всех: совершенно неожиданно Кихён подрывается в уборную, не успев даже толком начать жевать, и, даже не удосуживаясь закрыть дверь, блюёт. Хосок смотрит осуждающе, но за этим кроется некая обеспокоенность состоянием друга, однако отмахивается от неё, ведь с кем не бывает после такого-то застолья.       Звонок Шону ситуацию только усугубляет, что неудивительно: лидер сообщает, что съёмки неожиданно переносятся на более раннее время из-за занятого графика ведущего. Ю на это злобно матюгается в трубку и, проклиная всё на свете, обещает быть не позже установленного времени. Мин всё это время активно пытается вспомнить, как и где вчера вечером оставил свою машину, и Хосок желает им обоим удачно добраться, когда, наконец, закрывает за суетливыми друзьями дверь. Он их любит, но иногда от этих ребят действительно очень много шума.       Хосока очень удивляет то, что не смотря на стоявший какое-то время гомон вокруг, Хёнвон как лежал в крайне неудобной на его взгляд позе, так и продолжает мирно посапывать в одеяло, не обращая внимания на звуки вокруг.       Умывшись и наведя утренний марафет, Шин решает заняться чем-то вроде уборки, вспоминая тот хаос, который устроил в своей студии сутки назад. Так и сейчас эта картина вызывает только тяжелый вздох понимания, что убрать всё это всё равно придётся рано или поздно. Время за нелюбимым занятием тянется непозволительно долго, растягивая минуты в часы, к концу становится лень уже просто шевелиться. Собирая оставшийся мусор, который специально до последнего не трогал, Хосок разглядывает свои закорючки, пытаясь вглядеться и воспроизвести в голове написанную им же музыку. Одна за другой записи отправляются в помойку, пока взгляд не цепляется за крайне интересную бойкую мелодию.       «То, что надо,» — проносится в голове, и единственный лист остаётся на рабочем столе.       Глухой стук за стеной, кажется, из спальни отвлекает увлечённого Хосока от дел, и он бросается к источнику шума — мгновение уходит, чтобы понять, что именно послужило ему причиной. И то, что Хосок нашёл Хёнвона лежащим на полу около дивана, на котором тот елозил всю ночь, его почти не удивляет. Однако внутри всё равно волнением отдаются сигналы в мозг, толкая к распластавшемуся на полу гостю.       Пока Че делал безуспешные попытки подняться с пола и попутно распутать одеяло вокруг себя, Хосок заставляет своё отчего-то взбунтовавшееся сердце успокоиться и, аккуратно подходя к Хёнвону так, чтобы его было слышно, помогает снять с головы пододеяльник — и как это только произошло, не понимает. — Спасибо, — спокойно улыбается, поднимаясь и удерживая равновесие только благодаря хозяину квартиры. — И доброе утро. — Доброе, — Шин тепло смеётся, чувствуя, как тревога мгновенно отступает. — Кушать будешь? — Конечно, никто не откажется от завтрака, приготовленного тобой, если хоть раз пробовал твою стряпню, а мне она вчера очень понравилась.        Пока Хёнвон аккуратно и не торопясь одевается и умывается, стараясь сократить время в обнимку с костылями, Хосок успевает снова вскипятить воду для чая или кофе — он без понятия, что предпочитает его новый друг — и накрыть на стол. Всё было уже готово, когда в проёме показывается Че, и Хосок гостеприимно помогает ему усесться за стол. Себе же только заваривает зелёный чай и усаживается напротив. — А ты не будешь? — хмурится, откусывая сразу чуть ли не половину бутерброда и блаженно прикрывая глаза. Он даже не пытается скрыть, насколько сейчас доволен. Хосок кивает в сторону ещё не вымытой посуды, сложенной в раковине, сразу ловя себя на ленивой мысли, что её придётся потом мыть: — Не волнуйся, я уже поел.       С удивительно большим аппетитом Хёнвон неторопливо доедает приготовленный для него завтрак — как с таким аппетитом он всё ещё худее палки, непонятно. Хосок недовольно разглядывает просвечивающие сквозь футболку рёбра. Чтобы занять чем-то руки, пока его гость заканчивает с едой, он разворачивается и, надев перчатки, принимается за посуду.       Пустую тарелку Че протягивает Хосоку и открывает рот, чтобы что-то сказать, но оба вздрагивают, когда телефон на столе начинает вибрировать, призывая владельца ответить на звонок. — Да, — спокойный, сдержанный тон, но волнение Хёнвона выдают сминающие джинсы пальцы. — Серьёзно? Хорошо. Да, я приеду. Да. Да, понял. До свидания.       Повесив трубку, Че упирается невидящим взглядом на Хосока перед собой, но смотря, конечно же, сквозь него. У последнего это вызывает волнение — да и вообще, когда кто-то смотрит на тебя так, хочется только убежать. — Что-то случилось? — Нет-нет, всё нормально. Просто удивился, — Хёнвон делает паузу, собирая мысли в кучу — это видно по его лицу. — Завтра меня и тебя ждут в агентстве в десять утра и ни минутой позже. Вместе. Сказали, что тебя известят в сообщении. — Даже позвонить мне уже боятся, — Хосок усмехается. — Но это же здорово. Может, у нас будет совместный проект какой-нибудь. В любом случае, об этом мы узнаем завтра, — дождавшись кивка от собеседника, продолжает. — А раз нам вместе завтра туда нужно, то предлагаю тебе остаться у меня. Зачем лишние телодвижения?       Че смотрит на хозяина квартиры, забавно поднимая брови. Да если честно, Хосоку и самому смешно — они знакомы суммарно два дня, а он уже не хочет отпускать Хёнвона домой. А ведь у того, наверняка, есть свой дом. Хосок опять смеётся со своих глупых мыслей — сам же наводит суету — и поднимает глаза на всё ещё удивлённого Че. В успокоение себе нельзя сказать, что тот против, лицо Хёнвона выражает только крайнюю степень удивления. — Не хотелось бы тебя теснить в собственном доме, — наконец, выдаёт тот, не прерывая зрительного контакта. Хёнвон как будто вдруг что-то понимает, явно не собираясь этим делиться. Он склоняет голову на бок, ожидая ответа, но кажется они оба уже знают, что никто сегодня никуда не уедет. — Слушай я же сам предлагаю, так что о каком стеснении идёт речь? А с одеждой как-нибудь разберёмся, напротив вон торговый центр, думаю, что только до него и смогу дойти, — это вызывает смех у обоих, и Хосока перестают сверлить непрерывным сильным взглядом тёмных глаз, в которых он уже добровольно согласен утонуть. Последняя мысль вызывает стаю мурашек на спине, но он снова старательно отмахивается от странных ощущений. — Который час? — Одиннадцать. — Предлагаю прямо сейчас сходить за покупками, пока не поздно. Вечером у меня ещё больше отпадёт желание двигаться. — С этим я согласен.       Одевшись сам, Хосок помогает Хёнвону накинуть пальто и не удерживается от лёгких разглаживающих движений по плотной ткани, ловя на себе внимательный взгляд. Но Че решает ничего не говорить и, взглянув на себя в зеркало, поправляет волосы, которые, казалось бы, итак идеально уложены. Оба принимают решение перед выходом оставить костыли в прихожей, ведь стремление к самостоятельности у Хёнвона оказывается на высоте и он жаждет с огнём в глазах скорее восстановить возможности своих ног, однако от руки помощи не отказывается: выходя из квартиры, Хосок удовлетворённо наслаждается тяжестью чужой конечности на своём предплечье.       За прошедшее время Хосок узнаёт много совершенно разной информации, но каждая её часть почему-то занимает отдельное место в его голове. Он запоминает даже такие мелочи как одежду, которую предпочитает Хёнвон — их вкусы, оказывается, очень разнятся, хотя это сразу заметно невооружённым глазом, — что тот не просто следит за трендами, а сам был когда-то моделью реклам и разных модных журналов до несчастного случая. В ходе их разговора Хосок продолжает разглядывать собеседника, впитывая каждую мелочь, рисуя на подкорке его портрет, даже не задумываясь, что это как минимум странно. От Че веет утончённостью за километр, даже не смотря на то, что он почти всё время держался за Шина, не рискуя пока ходить в одиночку. Взгляд привлекают руки: пальцы, выглядывающие из под длинных рукавов его пальто — тонкие и бледные на вид, но Хосок не сомневается, что в них тоже немало силы. В голову закрадывается почти что навязчивая идея потрогать, вдохнуть аромат горьковатого парфюма прямо с запястья, но тут Шин уже сам машет головой под вопросительный взгляд Хёнвона — успокоиться, это же странно, так нельзя.       За такой неспешной прогулкой проходит час, они всё-таки выбирают подходящие вещи на завтра, попутно дурачась и прикалываясь. Хосок оплачивает покупки, обрубая на корню все отказы друга — нечего, пока он такой добрый. Зайдя ещё и в продуктовый, берут маленький тортик — вишнёвый, Хосок такие любит, а Хёнвон не возражает, уже наученный приобретенным опытом. Когда они возвращаются домой, болтая о всякой ерунде, настроение на высоте у обоих. Скованность между ними, если и оставалась до этого забега по торговому центру, то исчезает совсем — у них даже находится больше общего, чем кажется на первый взгляд. —... Вообще, с Ки меня связывает многое, не только школа и музыка, — Хосок уже не помнит, как речь зашла про семью, но возникшее доверие толкает его не останавливаться. — Я очень хорошо знаком с его родителями, сам-то детдомовский. У меня много было приёмных, но надолго я нигде не задерживался. Пока об этом не узнал Кихён. Он попросил своих взять меня в их семью. Поэтому, чисто теоретически, у нас с ним должна быть одна фамилия. Но я решил сохранить ту, с которой меня в детдоме зарегистрировали, — в словах, голосе и голове ни капли не жалости к себе, настроение не ухудшается от внезапного откровения, а будто, наоборот, становится ещё лучше — даже дышать будто бы становится легче. — Извини, соболезную, — Хёнвон немного неловко улыбается, тема всё-таки достаточно личная. — Не страшно. Я всё равно никогда не знал своей родной семьи. Поэтому я рад, что семья Ю стала моим домом. — А у меня вроде как тоже семейные сложности, если это можно так назвать, — недолгая пауза. Хосок не давит, просто ждёт продолжения. — Конечно, я никогда не жил в приюте, но и своих заскоков у моих родителей достаточно. Я же богатый и избалованный мальчик из семьи предпринимателя. Меня всегда воспринимали только по фамилии. Господин Че, — как-то слишком презрительно фыркает. — У меня ведь с рождения было столько возможностей: я мог стать политиком, управлять всем миром, с материальным положением моей-то семьи, или юристом, чтобы манипулировать людьми и решать их судьбы, в крайнем случае, унаследовать компанию отца и делать всё это вместе. Но я, как сказал отец, бесполезное отродье, выбравшее кривляния на сцене, убогие танцульки и зарплату, зависящую от мнения толпы. Глупый ребёнок, бесполезный для него, но старший из его сыновей. Как он проклинал меня, ненавидел до искр перед глазами за моё решение. Но всё равно поддерживал, даже в таком бестолковом, по его мнению, деле. До аварии. После неё я его больше и не видел ни разу, что хоть не удивительно, но обидно. Он только звонил мне однажды и сказал, что я допрыгался и теперь танцульками своими заниматься не смогу. Мама упросила его выделить деньги на операцию. Добрейшая женщина, — Хёнвон останавливается, переводя дух и понимая, что увлёкся, говорит слишком много, но лицо Хосока выражало только заинтересованность. Что-то ещё — оно колит в груди Че неясными эмоциями, поступая в кровь горячей волной и выпуская табун мурашек по коже. С его горла будто снимают невидимые цепи, не дававшие дышать столько времени. В глазах напротив сострадание — Че от него отмахивается, как и от нахлынувших вдруг чувств. Он вроде как не хочет видеть эту зарождавшуюся в тёмных зрачках жалость — однако где-то внутри него есть понимание, что это отнюдь не она. Он спешит продолжить, пока не передумал говорить, а слова даются слишком легко, слетая с губ и отбивая в сердце одному ему слышный сбитый ритм. — В итоге, наследник — мой младший брат, а старшая сестра после того, как узнала об успехе операции каждый день звонит мне и пытается доказать, что в этом музыкальном мире мне ничего не светит и что я должен вернуться в большой бизнес. Извиниться перед отцом и взять ситуацию под контроль. Наивная. Я не хочу ничего менять. В данный момент моя жизнь устраивает меня полностью, а если я ещё и в музыку смогу вернуться... Буду безмерно счастлив.       Какое-то время никто не смотрит в глаза и не пытается начать разговор. Тишина хоть и не угнетает, но спустя несколько таких минут всё равно начинает зудеть где-то под рёбрами. Собравшись с мыслями, которые то и дело разбегаются в разные стороны, Хосок всё же обнадеживающе улыбается и смотрит прямо на смутившегося Че.       Шин немного сгибается над сидевшим перед ним Хёнвоном и, невесомо утыкаясь лбом ему в затылок, касается ладонями плеч в таком необходимом сейчас жесте поддержки — Че не может пошевелиться, он всё так же сидит и, широко раскрыв глаза, смотрит в никуда. — Не стоит столько держать в себе, — еле слышно. — Надеюсь, тебе стало легче? — Да... — на выдохе следует такой же тихий ответ.       Рука, кажется, движется сама по себе вниз по предплечью приобнявшего его Хосока, сжимая ладонь в конце в тонких пальцах. Сердце приятно ноет, и так тепло-тепло, что хочется зажмуриться и ущипнуть алебастровую кожу — а вдруг всё это окажется просто сном. Эта лёгкость внутри и свет, исходящий от человека, с которым, казалось бы, их ничего кроме работы не связывает.       Они застывают в таком положении только на несколько секунд, но по ощущениям проходит не меньше вечности — и они не замечают, как этого становится мало.       Оба приходят в себя только минуты через три, уже когда Хосок выпрямляется и пытается вернуться мыслями к готовке — ради которой они вроде как на кухне и сидели, — старается отойти от произошедшего и вернуть ясность ума. Получается не то, чтобы хорошо, но и неловкости между ними нет, поэтому тревога исчерпывает сама себя ещё в зародыше. Хосок в итоге забывается совсем и рассказывает о бессонных ночах, которые он зачастую проводит в своей домашней студии, обещая позже эту самую студию показать, и даже вспоминает о мелодии, что он написал в качестве основы для новой песни совсем недавно. — Покажешь? — Хёнвон сразу заинтересованно вскидывается, в упор смотрит, ждёт ответа. Хосок бы даже сказал, настаивает на ответе, и сам понимает его. Рассказав про запретную для многих комнату, Шин даже не думает о том, что собирается отказать Че, сразу понимая, что сам хочет ему всё показать — барьер ломается, а Хосок даже не понимает, как и когда это происходит, но ему плевать. Пока что слишком хорошо, чтобы о чём-то париться.       Хёнвон почти любовно оглядывает комнату, ничего не трогая без разрешения, оглаживает дрожащими пальцами синтезатор, почти его не касаясь. Хосок же заворожённо ждёт, когда гость осмотрится, впечатывая себе в память искрящийся восхищением тёмный взгляд.       Хосок играет — музыка дерзкая и немного грубоватая, но сырая, совсем неготовая. Она цепляет своим мотивом и настроением: Шин свежим взглядом смотрит на выданные сонным сознанием ноты, а в голове вертится только одно — нужно закончить, её точно нужно закончить. В какой-то момент звуки более мягкие, заставляя замирать, почти не дыша, в следующий же тяжёлые и суровые, что от волнения сбивается пульс. Мелодия пленяет разум, заставляет тонуть в ней, отдаётся эхом в голове и закрепляется где-то в подсознании так прочно, что Хёнвону кажется, он и через год смог бы её вспомнить. Ему не удаётся это скрыть — лицо выражает крайнюю степень восторга, в глазах, кажется, застывают звёзды. Возможно, он должен был ожидать чего-то подобного от знаменитого продюсера, но знать и видеть собственными глазами — абсолютно разные вещи. — И как? — Хосок вырывает Че из потока своих мыслей. — Она ещё не готова и судить сложно, но... — Она прекрасна. — Что? — Это восхитительная музыка, — Хёнвон, не стесняясь, повторяет более чётко и уверенно смотрит на автора будущего шедевра. Он понимает, что скорее всего смутил Шина своей прямолинейностью, но и добавить ему нечего. Однако Хосок улыбается во все тридцать два, расслабленно откидываясь на спинку стула. — Спасибо.       Возможно, они бы ещё долго так сидели, обсуждая новую мелодию, но Хосок резко подрывается и несётся на кухню. Там уже из последних писков надрывается чайник, кипятя сам себя, кажется. Когда Хёнвон медленно, но верно догоняет напугавшего его Шина, то непременно прикладывает длинные пальцы ко лбу — какие молодцы, оба заигрались, словно дети, забыв, что ставили кипятиться воду для чая.       Время пролетает незаметно: они вместе отмывают "зажаренный до корочки" чайник, пока в другом закипает вода. Через какое-то количество неудачных попыток, Хосок понимает, что это бесполезно и решает просто выбросить испорченную вещь — нужно было сделать это сразу. Когда стол накрыт, на часах уже шесть вечера, хотя по ощущениям прошёл уже весь день.       Они едят, разговаривают о работе и делятся идеями насчёт новой мелодии — некоторые из них Хосок даже запоминает, обещая себе посмотреть, как это будет звучать на деле. Он, конечно, не знает, что это будет за песня, но предполагает, что не забудет то выражение лица, с которым Хёнвон сидел с ним в его студии. Тот восторг и искры в глазах — он хочет увидеть их снова.       Они медленно перебираются на диван в гостиной — да, туда, где телевизор, вместе выбирая фильм и останавливаясь на старой, но довольно хорошей комедии с Джеки Чаном: все же любят фильмы с Джеки Чаном. Сна ни в одном глазу, Хосок с Хёнвоном в обнимку с огромными кружками зелёного чая под пледами чуть ли не в обнимку смотрят фильм — не скучный, много экшена и шуток, как и почти в любом проекте с этим актёром, но не смотря на всё вышеперечисленное, где-то на середине Хосок отчётливо слышит сопение. Че дремлет, откинувшись на спинку дивана, чуть приоткрыв рот. И даже так выглядит, как модель — почему "как", тут же исправляет сам себя Хосок.       Он возвращается к просмотру, решая разобраться со спящим другом уже после того, как фильм закончится, но довольно скоро понимает, что нет, досмотреть не получится — голова Хёнвона медленно сползает ему на плечо, вызывая секундную тахикардию: и всё же Шин достаточно быстро берёт себя в руки. Спящего же очевидно ничего не смущает, он удобно устраивается в новом положении.       Эта картина умиляет, вызывает легко сдерживаемый смех, но улыбку прятать не получается. Однако будить Че Хосоку не хочется, поэтому он максимально бережно перехватывает его на руки и несёт в спальню.       Хёнвон уложен на всё тот же диван-кровать у входа и укутан по самый нос. Он уже был в домашнем, поэтому раздевать гостя перед тем, как закутать в одеяло, Хосок не решается — не настолько они близки, Че вряд ли оценит с утра подобный жест внимания и заботы.       Вот тут тишина обрушивается на Хосока тяжёлым камнем — он смотрит в пустоту, не думая совершенно ни о чём. В моменты истощения такое случается достаточно часто — это участилось перед камбэком MonstaX, но сейчас Шин не истощён. День выдался насыщенным новыми впечатлениями, и его сознание просто не справляется с анализом всего, что хочется обдумать, вспомнить, воспроизвести в памяти. В голове всплывает образ Хёнвона — резко вот так просто искрящиеся восхищением глаза и сдержанная улыбка. Хосок жмурится, потому что один только взгляд на этого человека заставляет его сердце заходиться в абсолютно не ритмичном танце, отмахнуться уже не получается — он один на один со своими мыслями. Он не пытается понять, что происходит с ним сейчас, но это что-то однозначно приятное, оно греет душу, разливается теплом по венам и разносит табуны лёгких мурашек по коже.       Хосок даёт себе честное слово подумать об этом завтра или послезавтра. Когда будет время. Но не сейчас — не сейчас, когда он смотрит на спящее лицо напротив, почти не видя его в темноте комнаты, и это так чертовски тепло.