abnormally.

— И как прикажешь это понимать? — с едва заметной ноткой раздражения в голосе протянул Чанёль, задумчиво глядя в нутро только что распакованной коробки. Ничем не примечательная с виду, самая обычная, почтовая, она таила в себе то, что мужчина мог назвать лишь одним известным ему словом: срам. Сидящий рядом на диване Бэкхён ответа на поставленный ему вопрос не знал, оттого предпочел отмолчаться, внутренне и сам не понимая, что хотел сказать таким сувениром Тао? Из коробки на них глядел нежно-розового цвета член с приклеенной поверх прозрачной упаковки этикеткой и весьма кричащей надписью на ней: «Могучий Джо». В том, что «Джо» был в самом деле могуч, сомневаться не приходилось. Этот отлученный от владельца агрегат выглядел вполне внушительно. Возможно, даже внушительнее того, что был приделан к Чанёлю. Таких сравнений Бэкхён боялся, оттого старался отогнать дурную мысль подальше, пока та не отразилась на его лице большими и четкими буквами. — Ты что-то рассказывал ему о нас? — первое, что пришло в голову старшего, и первое, чем он вообще смог объяснить то, что они забрали часом ранее на почте и принесли в свой дом. — Нет! — Бэкхён невольно подпрыгивает на подушке дивана, словно от собственного же категоричного ответа, и ошалело смотрит на любовника с ощутимым опасением, даже страхом, что Чанёль ему не поверит. Но Чанёль не дурак. Ревнивый — да, но не дурак. Он прекрасно знает, что если Бэкхён что-то и рассказывал другу — это были исключительно положительные отзывы. Не то чтобы он был так уверен в себе и своей неотразимости, просто они с младшим отлично подходили друг другу в этом плане. Бэкхён просто не мог быть неудовлетворенным. Особенно настолько, чтобы получить вот это в качестве утешения. — Он вообще нормальный? — подразумевая именно Тао, которого нелегкая занесла в страны столь отдаленные и жаркие, наполненные очень «хе’ровой» атрибутикой, мужчина неуверенно тянется к коробке. Он сам никогда не испытывал ярого интереса к таким вещам и отчего-то был уверен, что Бэкхён тоже не тяготел к искусственным игрушкам, всегда имея под рукой настоящий. Но раз уж такой вещице посчастливилось оказать в их руках, у них дома, было бы большим упущением хотя бы не ознакомиться с ней. Младший, затаив дыхание, наблюдал, как «могучий Джо» медленно покинул коробку, объятый крепкими пальцами мужчины. Даже в широкой ладони Чанёля он казался внушительным, крепким, с едва прорисованными венами и четко очерченной крупной головкой. «Довольно увесистый и плотный, даже твердый», — сказал бы сам старший, предполагая, что интимные игрушки должны быть более эластичными и податливыми, подобные реальным органам. Реальность оказалась куда более коварной. — Оближи его, — вдумчиво прозвучало со стороны, и Чанёль с трудом сдержал желание отпустить младшему подзатыльник, лишь широко раскрывая глаза и медленно поворачивая голову к мальчонке. Точно фильм ужасов во плоти, но младший его даже не видел, полностью сосредоточенный на коробке. Было в этом «сувенире» двойное дно. В самом что ни на есть прямом смысле. Небольшой, ажурно выполненный клочок бумаги с криво начирканной на нем фразой, озвученной самим Бэкхёном. Между слов явно прослеживалась отсылка к «Алисе в стране чудес», и от этого верить ей совсем не хотелось. В книге девушка тоже много чего положила в рот и ничего из этого хорошим не кончилось. Но дороги назад уже не было. Знакомство с «могучим Джо» началось, и идти на попятную сейчас было глупо. В конце концов, никто не узнает о столь своеобразном «общении» с иностранцем. Прозрачная упаковка зашелестела, привлекая внимание младшего, обоняния коснулся легкий клубничный аромат с ощутимым искусственным послевкусием, а улыбка на губах Чанёля становилась все шире. Он с некоторым сомнением коснулся ствола «игрушки», придерживая у основания перед идеально-округлыми увесистыми яичками, и полностью снял упаковку. Бэкхён, затаив дыхание, наблюдал за происходящим, до последнего не веря, что Чанёль в самом деле решится ее распаковывать, а не просто выбросит, при этом назвав Тао самым последним словом. — Ты в самом деле собрался облизать его? — невольно сглатывая ставший от волнения ком, младший тихо протянул, во все глаза глядя на мужчину. Почему-то вся эта ситуация казалась ему, мягко говоря, странной. Два взрослых мужчины с регулярной и обоюдошикарной половой жизнью распаковывали искусственный член. Хотелось говорить на полтона тише и еще немного приглушить свет, словно то, чем они занимаются, — крайней степени преступное дело, за которым никто не должен их застать. — Я? Нет, — Чанёль откровенно усмехается, и усмешка на его губах кажется излишне ехидной, самодовольной, и младший понимает: это не сулит ничего хорошего. — Ты же не собираешься пихать его мне в рот? — он делится своими подозрениями и по чуть приподнявшимся уголкам губ понимает: все именно так и будет. — Как ты проницателен сегодня, — мужчина, наконец откинув упаковку на пол, поворачивается всем телом к младшему. Придвигается ближе, оказываясь почти вплотную. Массивный и широкоплечий — уже только этого хватало, чтобы лишить Бэкхёна даже зачатков воли и желания сопротивляться. Он превращался в податливую глину, из раза в раз позволяя мужчине делать с собой все, что угодно, пока это приносит ему удовольствие. Чанёль же прекрасно знал, как это удовольствие доставить. Но даже на этом он не остановился: склоняясь к младшему все ближе, касаясь кончиком носа виска над витиеватым хрящиком ушка, обжигая его горячим дыханием, лишая того способности здраво рассуждать. — Сделай это, порадуй папочку, — хриплый шепот как выстрел в висок, и Бэкхён поддается, хнычет тихо, безвольно, но слушается. Против такого напора он идти не смел, считая, что лучше сделать то, о чем говорит ему старший. Рот нехотя приоткрылся и розовый язычок чуть высунулся за пределы губ, являя все тот же насыщенно-черный шарик пирсинга. Он был полностью уверен, что ощутит на языке привкус холодной резины или чего-то подобного, оттого пожелал и вовсе прикрыть глаза, но когда гладкая головка под чутким контролем мужчины коснулась его языка, резко их распахнул. Бэкхён чувствовал сладость. Верилось в это с трудом и больше походило на галлюцинацию, поэтому он вновь подался чуть вперед, теперь сам проводя по лоснящейся головке языком, слыша приглушенный стук от прикосновения шарика украшения с искусственным органом. — Вошел во вкус? — с усмешкой протянул Чанёль, наблюдая, как охотно младший оглаживает языком игрушку, чувствуя зарождающуюся ревность. Неужели она так заинтересовала его мальчика? Или так выглядит месть за это небольшое принуждение? — Это конфета! — не то радостно, не то удивленно изрек он, облизывая от слюны и подтаявшей карамели губы, что слегка блестели в тусклом свете торшера, делая это действие крайне соблазнительным. «Конфета» звучало не так пугающе, как «искусственный член для самостоятельных утех». Просто угощение экстравагантной формы. Странно, да, просто до чертиков, но не критично. По меньшей мере Тао перестал казаться ему редкостной стервой с плохим чувством юмора. Скорее даже наоборот, такое себе: «Соси, мой дорогой друг, тренируйся». А это уже, считай, забавно. — И как на вкус? — мужчина невольно выгибает бровь, и в самом деле считая этот вопрос интересным. И хоть «могучий Джо» больше не казался ему таким уж ужасным, желания попробовать его все еще не было. Чем тянуть в рот неясного происхождения карамельный член, он предпочтет приласкать Бэкхёна, наверняка получив при этом куда больше удовольствия. — Немного странный, но в целом… обычная клубничная карамель, — словно все еще пытаясь определить качество вкуса неординарного сувенира, младший вновь медленно облизал собственные губы, коротко вздрагивая от ощущения холодного и липкого, неожиданно прикоснувшегося к ним. Просто наблюдать было выше человеческих сил. Рука сама тянулась сделать это, и Чанёль не очень сопротивлялся этому желанию, вновь подставляя искусственную головку под самые губы, легко похлопывая по ним. Вот только Бэкхён сомневался. Возможно, найди они этот леденец вместе с Тао, ему было бы куда проще сделать это — попробовать его — ради шутки под громкий смех китайца и свой собственный. Делать это на глазах Чанёля было странно. Это не походило на дегустацию конфеты — это было порно. Самое настоящее. И горящие глаза мужчины, его ставшее чуть тяжелым дыхание только подтверждали догадки Бэкхёна, и это же заражало и его, разливая по венам ощущение нарастающего возбуждения. Но он не мог отказаться, не мог громко и четко выразить свое несогласие, возможно, потому, что и сам этого не хотел. И даже столь сильного смущения и неловкости было недостаточно, чтобы спорить. Бэкхён поддавался. Под напором, исходящим от мужчины, жаром и возбуждением он прогибался податливой глиной — бери и лепи, что пожелаешь, — и Чанёль лепил. Слабо вздрогнув, пухлые губки чуть приоткрылись, вновь показывая кончик нежно-розового язычка. Он медленно тянулся к леденцу, робко касаясь головки, словно впервые, и, прикрывая глаза, младший более решительно подался вперед. Не видеть было проще — это смущало не так сильно и было куда легче абстрагироваться от происходящего, сосредоточиться на движении, впуская твердую карамельную плоть все дальше. Полностью вбирая крупную головку, утопая в приторном клубничном вкусе. Наблюдать за этим зрелищем было интересно. По-своему красивое и заводящее, оно все больше распаляло старшего, подстрекая отбросить к чертям конфету и занять ее место: ощутить любимые губы и юркий язык с металлической бусинкой на себе самом. Но Чанёль терпел. Карамель приятно отблескивала в тусклом свете, густо покрытая слюной, кажется, даже аппетитная. Припухшие от монотонных движений губы очаровательно алеют, как и напряженные щечки. Бэкхён старается, кажется рассчитывая на приятное продолжение, что просто обязано быть после такой прелюдии. Чанёль рассчитывает на это же и не собирается тянуть, особенно сейчас, когда в голову пришла не менее интересная идея, что поможет «могучему Джо» реализовать себя полностью. Влажный карамельный ствол в который раз исчезает между пухлых губ, и тут же конфета покидает горячий ротик под недовольное мычание — Бэкхён и в самом деле вошел во вкус. Заставить его повернуться, становясь коленями на подушку дивана, а руками упираясь в спинку, — не составило никакого труда. Младший, кажется, только и ждал чего-то подобного, оттого, приняв нужную позу, сильнее оттопырил попку, вжимаясь грудью в спинку мебели. Не сказать, что так на него подействовало знакомство со странной конфетой, скорее все это — пагубное влияние Чанёля, что имел над ним слишком много власти. Накрывая дрожащую в предвкушении спинку своим телом, старшему было достаточно лишь подцепить свободной рукой резинку мягких домашних штанов вместе с бельем, что охотно поддались, обнажая нежную кожу ягодиц, опадая до самих коленей, давая возможность Бэкхёну сбросить ненужную больше одежду на пол. Футболка нашла свое место уже за диваном, в одно мгновение исчезая с тела, словно и не было ее здесь вовсе. Чанёля это забавляло — такая нетерпеливость, пылкость, которой обладал его парень. Прижимаясь теперь уже обнаженной грудью к холодной ткани дивана, Бэкхён замер, затаив дыхание, в предвкушении гадая: а что же будет дальше, что сделает с ним Чанёль: приласкает или же грубо войдет в и без того растянутое еще со вчера тело? Облизывая пересохшие от частого, распаленного желанием дыхания губы, он все еще чувствовал на них сладость конфеты — и это странным образом возбуждало, как что-то порочное, неправильное. Крепкое тело все сильнее вжимает его в нагревшуюся ткань спинки, буквально вдавливает в нее, лишая возможности двигаться и частично — дышать. Легкие сводило от приятной боли, называемой предвкушением, а сам младший с трудом боролся с желанием поторопить. Чанёль издевался: касался горячей кожи кончиком носа, глубоко вдыхая разгоряченный аромат чужого тела, осыпал дрожащие плечи сухими поцелуями, даря первое ощутимое касание, лишь когда добрался до загривка, легко прикусывая. Младший тихо охнул, прикрыв глаза, и даже успел немного расслабиться, считая, что сегодня у его парня нежное настроение и, прежде чем суть дойдет до тела, он изрядно изведет его терпение. Но нет. Чанёль был настроен очень даже решительно. Первое прикосновение липкой, успевшей остыть головки искусственного члена потерялось где-то на задворках ощущений — Бэкхён не придал этому значения, даже не думая, что старший решит проделать с ним такое. Но Чанёль решил, оттого второе прикосновение чувствовалось куда отчётливее. Пачкая мягкие половинки подтаявшей карамелью, твердая плоть коснулась напряжённого колечка мышц, заставляя младшего насторожиться в непонимании. — Что ты… — Тш-ш, — тихий выдох обжог завиток ушка юноши, призывая затихнуть, а вновь нагревшаяся от тепла чужого тела карамель очертила чуть набухший от прикосновений сфинктер, покрывая его тягучей сладостью. Это казалось из ряда вон выходящим, но спорить и протестовать было некогда, да и смысла не было: надавив чуть сильнее, искусственная плоть толкнулась внутрь, раскрывая упругие стеночки прохода. Проникая медленно в чужое тело, чтобы не навредить, Чанёль наблюдал за реакцией младшего, что, закусив нижнюю губу, уперся лбом в спинку дивана, согнувшись почти вдвое. Эти ощущения были совершенно не похожи на проникновение настоящего члена, влажного, упругого, с нежной кожей. Липкая конфета входила тяжело, даже несмотря на то, что до этого Бэкхён облизал ее почти до половины, чего уже было много, если учесть весь размер «могучего Джо». Теперь же младший мог всем нутром прочувствовать, насколько «Джо» был могуч. Невольно сжимаясь от ощущения каждого нового сантиметра, проскальзывающего в него, Бэкхён все сильнее оттопыривал попку, стараясь найти наиболее комфортное положение, что удавалось с трудом, пока Чанёль наконец не остановился. Он знал предел младшего, оттого считал негуманным пытаться засунуть в мальчонку то, к чему он был совершенно не готов, и, остановившись чуть больше, чем на половине, он дал Бэкхёну привыкнуть, хотя, кажется, это время было необходимо, чтобы подтаяла карамель. Горячая и липкая, она почти перестала ощущаться в теле как что-то странное, за исключением распирающего чувства, ставшего довольно приятным. Прижимаясь к дивану щекой, Бэкхён сбито дышал, пытаясь обуздать незнакомые ему ранее чувства, но с уверенностью сказать, что у него это получалось, он не мог. Чанёль старался ему помочь, свободной рукой накрывая самый низ живота, едва касаясь ребром ладони головки возбужденного члена. Он мягко поглаживал напряженный пресс, то и дело опускаясь ниже; обжигал поцелуями плечи и шейку, шумно дыша на ушко младшему. Первое движение отдало тихим скулежом — скорее с непривычки. Твердая, совершенно не податливая плоть двигалась иначе, чем настоящая, причиняя дискомфорт, но стоило подобрать нужный угол — все немного изменилось. Бэкхён задыхался от странного ощущения наполненности: конфета была больше и толще, явно не рассчитанная на то, чтобы быть использованной подобным образом. Хотя на что можно было рассчитывать, изготавливая сладость подобной формы? Кто-то ведь, но нашелся бы, так же, как нашлись и они. Едва заметно подаваясь навстречу движениям, младший старался не идти на поводу возбуждения, что нарастало в теле от самого только понимания, что именно сейчас происходит. Немного не так, как он привык, конфета ласкала чувствительную простату, гладкой головкой задевая то самое чувствительное местечко, выбивая из легких юноши тихие вздохи. Он постепенно начинал входить во вкус, получать все больше удовольствия, все резче подмахивать бедрами навстречу и вместе с тем все больше раздражать Чанёля. Глупо ревновать к игрушке, когда сам же начал все это, сам же настоял, если можно так сказать, но обуздать столь неприятное чувство в груди мужчина не мог. Адреналин, вызванный столь ярким возбуждением, в принципе срывал многие «стоп-краны», и, пока ситуация не усугубилась, он остановился. Медленно вынимая из чужого тела чуть подтаявшую конфету, вслед за которой тянулись тонкие нити карамели, он прислушивался к чужому потяжелевшему дыханию. Бэкхён хотел еще, но не смел просить, словно чувствовал, как напряжен мужчина позади. Пустота казалась неприятной, но Чанёль не спешил это исправлять, наблюдая, даже любуясь раскрытым телом перед собой: как медленно сжимался сфинктер, чуть подрагивая, желая ощутить внутри себя что-то столь же большое и влажное. Сам Бэкхён этого желал. — Ты так ее и не попробовал… конфету, — почему младшего волновало это, было загадкой даже для него — просто спонтанная мысль, пришедшая в голову, воспользовалась его недееспособностью, чтобы стать озвученной. И тем не менее эта мысль показалась забавной Чанёлю. — Ты прав… стоит это исправить, — Бэкхёну не оставалось времени даже на то, чтобы переварить услышанное все еще затуманенным возбуждением разумом. Он не думал, что Чанёль в принципе захочет ее пробовать, особенно после того, как она побывала в нем. В целом его мысли имели довольно правильное направление — конфету мужчина пробовать не собирался. Крепкие руки впились в мягкие, испачканные карамелью половинки, чуть сильнее разводя их, раскрывая липкую от подтаявшей сладости ложбинку. Именно к ней мужчина припал ртом. Бэкхён только и успел, что вздрогнуть от ощущения теплой влажной плоти, что, очертив ложбинку, слизывала собравшуюся в ней сладость. — О боги… — щеки залил смущенный румянец, хотя, казалось бы, уже ничего не может его смутить, но Чанёль всегда находил что-то еще. Вот и теперь, надавливая языком на чувствительную, нежную кожу ложбинки, он вылизывал тело младшего, уделяя особое внимание растянутому, все еще чуть раскрытому сфинктеру. «Это чертовски странно» — хотелось бы сказать ему, но если хорошенько подумать — это далеко не предел. Между ними происходили и куда более странные вещи, чем это. Чего стоит тот секс в полупустом вагоне метро, да и до этого… Они вовсе не походили на обычную пару, чья интимная жизнь с каждым годом становится все более скучной и унылой. У них все было совершенно наоборот: с каждым годом они становились все более открытыми друг с другом и с самими собой. И даже так, такое было для них впервые. Язык настойчиво раскрыл податливые стеночки, толкаясь все глубже в покрытое тягучей сладостью нутро. Внутри ее было куда больше, слаще, и Чанёль не мог отказать себе в удовольствии в полной мере ощутить, какой же на вкус была эта чертова конфета. Бэкхён изнывал. Для него все это было наглым издевательством, потому что тело просило нечто большее, чем сейчас давал ему старший, и он невольно пытался уйти от столь навязчивой, но совершенно недостаточной ему ласки, в конце концов прижимаясь возбужденным членом к спинке дивана. Правда, желанного результата это не дало и это же было его ошибкой. Чувствительная плоть неприятно терлась о грубую ткань, причиняя слабую боль, что почти терялась на фоне удовольствия, что доставлял ему Чанёль. Такой странный коктейль сводил с ума еще быстрее, заставлял стонать, протяжно, пошло, и подаваться бедрами снова и снова, насаживаясь на влажный язык и тут же потираясь головкой о ткань спинки. Подходя к высшей степени удовольствия все ближе, он не мог остановиться, желая как можно скорее сбросить напряжение, что собралось в его теле колким, почти электрическим комом. Но это заметил Чанёль. Вовремя. Ловко проскальзывая рукой между чуть разведенных бедер младшего, он сковал основание его члена плотным кольцом пальцев, не давая излиться. Не сейчас. Жалобный, просящий стон ласкал слух, а чужое возбуждение в его руке пульсировало, точно в такт сжимающемуся в желании сфинктеру. Тянуть дальше было глупо и даже болезненно, и не только Бэкхёну. Чанёль также испытывал это болезненное желание; все еще скованный штанами и тесными боксерами, он испытывал собственное терпение, выдержку, но в этом мире нет ничего бесконечного. Не утруждаясь тем, чтобы раздеться полностью, он лишь приспустил одежду, не желая тянуть дальше, и накрыл изнывающее от желания кончить тело собственным, вжимаясь напряженным членом во влажную от слюны и карамели ложбинку. Бэкхён двигался на автопилоте, по крайней мере, так казалось старшему — он выглядел дезориентированным, потираясь попкой о его возбуждение, все сильнее прогибаясь в пояснице, подставляясь, буквально напрашиваясь, и отказать таким просьбам было невозможно. Входя резко, довольно грубо, старший не счел нужным ждать и давать время привыкнуть — никому из них это не было нужно, и Бэкхён был полностью солидарен, роняя излишне громкий, пронзительный стон и выгибаясь в спине навстречу, почти утыкаясь затылком в плечо мужчины. Такая поза была ему вполне симпатична, и, накрыв напряженный животик младшего ладонью, чтобы он вновь не склонился к спинке дивана, но все еще мог опираться о нее вытянутыми руками, Чанёль начал двигаться. Немного жестко, с оттяжкой, он вбивался в податливое, жаждущее тело, все еще крепко сжимая пульсирующий в такт каждому толчку член. Сейчас хотелось кончить вместе, что было слегка проблематично, учитывая состояние Бэкхёна, но вряд ли Чанёль и сам выдержит часовой марафон. Толчки становились все резче и все быстрее. Комнату наполняли стоны, столь мелодично аккомпанирующие влажным шлепкам и едва заметному скрипу дивана, что, кажется, не выдерживал чужого напора. Бэкхён вскрикивал все громче и громче, впиваясь пальцами в спинку, оттягивая плотную ткань. Он балансировал на грани, и, казалось, когда Чанёль уберет руку с его плоти, не нужно будет уже ничего, но получилось немного иначе. Тело свело болезненным спазмом, стоило старшему разжать ладонь, и Бэкхён жалобно захныкал, потому что перед глазами темнело от желания кончить, но телу было мало, не хватало всего чуть-чуть. Чанёля это забавляло, но издеваться еще больше было лишним. Его мальчик и так слишком долго терпел. Его губы уткнулись во влажную от испарины шейку, прихватывая распаленную кожу, оставляя после себя яркий, налитый кровью след, а ладонь, лежащая на впалом животике, двинулась выше, легким движением щекоча выпирающие от изогнутой позы ребра и накрывая подушечками пальцев затвердевший сосок, пронизанный небольшой полукруглой серьгой пирсинга, который не столь давно они сделали вместе. Ему едва ли пришлось что-то делать — Бэкхёну хватило одного только ощущения чужих пальцев, что накрыли столь чувствительную после модификации бусинку, слабо сжимая ее, перекатывая теплый металл сережки кончиком пальца. Спинку дивана оросили белесые пятна под пронзительный, несдержанный стон младшего, что завалился чуть назад, обессиленно прижимаясь спиной к груди мужчины. Едва дыша, он с трудом выделял во всей симфонии чувств ощущение разливающейся внутри горячей спермы, что толчками выплескивал в него мужчина, загнанно дыша куда-то в шею. Тело не слушалось, едва ли справляясь с удержанием себя в вертикальном положении, но Чанёль лишил его этой необходимости, крепче обвивая талию и медленно вместе с ним опускаясь на диван, не желая покидать приятной узости чужого тела, что все еще пульсировало и сжималось в приятных послеоргазменных судорогах. Бэкхён, казалось, вот-вот попросту уснет, сморенный долгим днем и насыщенным вечером. Закрыв глаза и прижавшись затылком к груди старшего, он с трудом приводит дыхание в норму, постепенно расслабляясь, позволяя сладкой неге наполнить опустошенное после секса тело. Чанёль следовал его примеру, прикрывая глаза и утыкаясь носом во взъерошенную макушку, вдыхая родной запах любимого тела, пытаясь смириться с мыслью, что сегодня они спят на тесном диване, но даже это не могло омрачить столь приятный вечер, разве только… — Куда ты бросил конфету? — совсем лениво, едва ли слышно, чуть севшим после громких стонов голосом протянул Бэкхён, не удосуживаясь даже открыть глаза или повернуться, чтобы увидеть лицо старшего. — Ты хочешь продолжить? — его тон был вопросительным, с тонкой ноткой недовольства, отчего младший закатил бы глаза, если бы только они были открыты, и Чанёль знал это. — Если завтра я найду ее прилипшей к ковру, ты знаешь, что с тобой будет? — с некоторым равнодушием в голосе, несомненно, напускным, что не было секретом ни для одного из них, и тем не менее. — Прекрасно знаю, — с таким же напускным спокойствием в ответ и мягким поцелуем в макушку для закрепления эффекта. Чанёль, разумеется, не имеет ни малейшего понятия, куда был отброшен «могучий Джо», но, зная его удачу… да — ему хорошенько достанется, и завтра именно он будет отвозить ковер в химчистку вместе с приклеенным к нему карамельным членом и объяснять персоналу, что именно нужно сделать с этим отлученным от хозяина органом.