abnormally.

— Не скучай, детка, — звучит ласково, с легкой тенью тоски, и Чанёль мягко приподнимает уголки губ в улыбке. Скупо машет ладонью, совершенно нехотя прощаться, и все же исчезает в суетливой, спешащей на посадку самолёта толпе. — Ты тоже не скучай там… — Бэкхёну немного проще: он не делает из этого трагедии, поэтому, мягко улыбаясь вслед своему парню, вздыхает. Несчастные три недели командировки — он прекрасно знает — пройдут быстро, особенно для Чанёля, зарывшегося по уши в работу. Это ему здесь будет скучно — каникулы в самом разгаре, и даже нудные пары в универе не скрасят его одиночества, хотя это, на самом деле, отличный повод вспомнить о старых добрых друзьях. Те, наверняка, уже и думать забыли о Бэкхёне, привыкли к спокойной жизни, и вот это на самом деле трагедия. Это срочно нужно исправлять. — Тао-я, — парень сладко тянет в трубку после недолгого копошения в телефонной книге, и расплывается в улыбке, слыша в динамике недовольное урчание с мощным китайским акцентом, а порой и самим китайским, но это редко, только когда слово забывают. Может Тао еще и не успел соскучиться по нему, но «приуныл» так точно. — Да это не страшно, ты работай, я просто заскочу повидаться. — Урчание в трубке стало чуть громче и настойчивее, но кому оно надо. Бэкхёну вот совершенно не интересно, и он, сбросив вызов, решительным шагом двинулся к выходу, лишь напоследок проводя взглядом взмывающий в небо самолет. Место, где его друг нашел работу после переезда из родного Циндао, Бэкхён видел только снаружи, пару раз приходя, чтобы передать или забрать какую-нибудь глупую безделушку. Внутрь его не впускали ни разу из соображения, что это может покалечить его хрупкую «детскую психику», и разбираться со всем этим придется Чанёлю. Говоря «покалечить», никто не имел в виду, что увиденное может ранить юношу или причинить вред, скорее все опасались, что оказавшись в подобной среде, взбалмошный мозг решит, что ему срочно необходимо что-то подобное. Бэкхён всегда раздраженно закатывал глаза, пытаясь доказать, что он не обезьянка, чтобы хотеть себе первое увиденное, но стоило только почти с ноги на радостях ввалиться в заведение, он обомлел. Стены пестрили сотнями эскизов, заботливо упакованных в рамочки, наперебой с разного рода дипломами, сертификатами и первыми местами на каких-то фестивалях бог его пойми чего. Во всю эту роскошную и совершенно неформальную атмосферу прекрасно вписывался недовольный Тао, стоящий у стойки администрации. В фирменной футболке заведения, с собранными в причудливый хвостик непослушными волосами и густо подведенными глазами, тот казался просто эталоном специфической красоты в купе с экзотическим разрезом глаз и долговязой крепкой фигурой бывшего спортсмена. — Воу… — единственное, что описывало весь восторг, скопившийся внутри Бэкхёна, и даже этого было мало. Его распирало до такой степени, что норовило разорвать к чертовой матери, да так, что не склеит и сам Чанёль. — Ты потрясно выглядишь, — с трудом расщедрившись на какой-никакой комплимент, юноша все же берет себя в руки, разливаясь в широкой лучезарной улыбке. — Скучал? — Вообще ни разу, — без зазрения совести звучит все тот же урчащий голос, в ответ получая насмешливый фырк и оттопыренный средний палец. Администратор за стойкой лишь непонимающе выгибает бровь, но вопросов не задает, и так уже понятно, что не просто посетитель. — Ну и пошел ты, — Бэкхён улыбается, а фраза звучит сродни «я тебя тоже люблю», но он не скажет этого никогда. — Покажешь мне что-нибудь интересное? — Стоять у двери сил больше нет, и юноша скользит вдоль стен, изучая причудливые рисунки поближе, вчитываясь в незнакомые имена на сертификатах и, наконец, оказываясь перед другом. — Знаешь, дверь на выход довольная интересная, — начинает тот обыденно, но, получив болезненный тычок под ребра, повержено вздыхает, понимая, что так просто не отстанут, и единственный шанс спастись — тяжелая артиллерия. — Куда вообще Чанёль смотрит? — В сторону твоего Китая, — отмахивается Бэкхён на недоуменный взгляд и, чуть улыбнувшись, берет друга за руку. — В командировке он, так что хорош ломаться как целка, покажи мне что-нибудь. — Сейчас у меня клиент, подождешь? — Тао сдается слишком просто, выдыхая обессилено, и без того уже понимая, что малой кровью не отделаться, особенно, когда единственный «стоп-кран», имеющийся у мальчишки, находится в соседней стране. Дверь в очередной раз открывается, являя парням такого же, как они сами юного, немного растерянного, дрожащего не то в волнении, не то в предвкушении. Бэкхён не сопротивляется, но ждать на диване у стойки администратора отказывается напрочь, хвостиком проскальзывая в дальнюю комнату вслед за другом и его клиентом, находя себе место на небольшом стуле в сторонке. Ему все это до чертиков интересно, потому что совершенно необычно, и не смущает даже расположившийся в противоположном углу долговязый, правда куда более широкоплечий мужчина на пару с юной девушкой и противно жужжащей в руках машинкой. С таким же чудным хвостиком на макушке, как и у Тао, что держит в куче «холок», окруженный выбритыми висками и затылком. В ушах отблескивают серьги, а руки увиты яркими рисунками тату, и, видит Бог, не будь у Бэкхёна Чанёля, он бы сейчас изошел слюной, глядя на тату-мастера. Тао, точно уловив взгляд младшего, недовольно щелкает пальцами у того перед носом, так и говоря «не пялься», и продолжает суетиться вокруг мальчишки, что лег на кушетку, застеленную одноразовой пеленкой. Наблюдать за подготовкой к процедуре не менее интересно, чем за ней самой: следить, как Тао надевает маску, и даже одноразовую шапочку, старательно вымывает руки, вытирает антисептиком до самого локтя, между делом отвечая на какие-то глупые вопросы и рассказывая суть самой процедуры, которая ждет его юного клиента. Черные перчатки смотрятся на тонких кистях неожиданно привлекательно, хоть и необычно, да и весь он сейчас вызывает какое-то глупое восхищение. Бэкхён наблюдает за происходящим с интересом, успев уловить лишь то, что прокалывать будут ухо. И все равно удивился, когда специальная игла проткнула завиток хрящика в двух местах, а ловкие руки мастера протянули вслед за иглой гибкий стержень штанги, чтобы телу было проще принять новую модификацию и в будущем сменить на более заметный метал. «Индастриал» — так назвал это чудо Тао, накручивая два красных шарика на оба конца стержня. Он еще долго что-то рассказывал напуганному, но явно счастливому мальчишке, на куске бумаги в подробностях записывал уход, длиной в долгий месяц, и указал номер телефона в конце, на случай вопросов или непредвиденных казусов в ходе заживления, выпуская мальчонку на свободу. Для Бэкхёна все это казалось чуть ли не магией, чем-то настолько из ряда вон выходящим, что дыхание в груди сперло, а мыслей в голове не осталось, лишь картинки только что произошедшего: как уверенные, ни разу не дрогнувшие руки китайца в доли секунды украсили ушко, так что дрожащий мальчишка и пикнуть не успел. Он гулко сглотнул собравшуюся во рту слюну и, переведя взгляд на друга, что вытирал в очередной раз руки одноразовым полотенцем, тихо выдохнул: — Проколи мне язык! Почему именно язык, он не знает, но это показалось отличной идеей. Неброско, да и в принципе незаметно. Никто не узнает, если самому не захочется показать, и, что самое главное — очень функционально, и вообще без дела «пылиться» не будет. Чанёль, разумеется, увидит, скорее, даже почувствует, но все нутро кричало, что ему это понравится. Да и своего добавляла очередная фотография в рамке на стене, где острый, явно девичий язык соблазнительно виднелся между пухлых губ, украшенный фиолетовым шариком с блестками, точно ночное небо. Говорить о том, что китаец отказал без раздумий, не приходилось и вовсе. Пусть он и не старше Бэкхёна, в нем явно было куда больше здравомыслия и самообладания, и немного страха пред Чанёлем. В том, что душу будут выколачивать именно из него за испорченное любимое тело, он вообще ни разу не сомневался. Бэкхёна-то максимум по заднице отхлестают, но так, что спать будет на животе, а кушать стоя, и, тем не менее, удовольствие сомнительное. Правда, что его пугало больше, Тао не знал: то ли перспектива быть размазанным по стене, то ли чувствовать, как методично выносит мозги жалобное нытье друга. С другой стороны — месть Чанёля, она если и будет, то когда-нибудь потом, а ноющий Бэкхён-то здесь и сейчас. — Ну давай ты сделаешь, а если он спросит, я не скажу, что был у тебя, скажу, что взбрендило, и пришел в первый попавшийся салон. — Тао понимал, что спрашивать вообще никто и ничего не будет, старший придет к нему без вопросов и будет совершенно прав, но получасовое беспрерывное нытье достало не только его. — Я тебе сейчас губы проколю и повешу замок на них, чтобы ты заткнулся! — в конце концов не выдерживает всё это время корпящий над татуировкой для девушки мужчина. Оторвавшись всего на минуту для своего крайне пламенного спича, он сурово посмотрел на коллегу, медленно успокаиваясь и выдыхая. — Тао, проколи ему его ебаный язык, чтобы он не мог им даже ворочать, или это сделаю я. — Но Крис… — начал было возмущенный китаец, но с другой стороны… А какая, к черту, разница? Вот будто Чанёль не знает, какой занозой в заднице может быть его парень. — Окей, но с его трахалем разбирайся потом сам. Бэкхён, довольно пища, усадил задницу на кушетку, не зная, как ему умоститься дальше, во все глаза глядя на друга, что вновь принялся повторять «обряд» дезинфекции. За спиной вновь продолжилось размеренное жужжание машинки, а Тао, раскрыв стоящий поодаль агрегат, похожий на хлебницу, выудил из-под фиолетового свечения что-то отдаленно напоминающее ножницы. «Языкодержатель» — так он назвал это минутой позже, когда со всем необходимым вернулся к Бэкхёну. Младший вопросов не задавал, можно сказать, доверял всецело, и не менее доверчиво выкатил язык до самого подбородка в ожидании, когда же друг начнет свою магию. Тот в самом деле подошел к подобному максимально ответственно: долго рисовал что-то вонючим маркером на языке, после показав Бэкхёну в зеркале лишь маленькую точку на срединной борозде, где и будет впоследствии красоваться украшение, получая в ответ согласное «угу», и даже разрешил выбрать цвет пластиковых шариков, что будут красоваться на языке еще какое-то время, пока не сменятся на постоянные. Бэкхёну приглянулись черные, вероятно, самые броские для нежно-розового язычка. Страшно не было совсем, по крайней мере, пока язык надежно не сковал держатель, почти обездвиживая, оставляя возможным лишь безрезультатно напрягаться в попытке избавиться от давления. — Глаза закрой, а то бесишь. — Наконец Тао подошел к нему с иглой в руках и потянул за ушки инструмента, придавая языку нужное положение. В ответ раздалось лишь мычание и что-то неразборчивое, что очень пытался выдавить из себя юноша, но китаец все равно ничерта не понял, тихо шикая. — Заткнись, потом спросишь. Все возмущение сошло на беззвучный писк, когда игла ловко, хоть и с болезненными, пусть и кратковременным импульсом проткнула мягкую ткань и следом выскользнула, оставляя вместо себя лишь мягкий стержень временного украшения. То, что «клиент» пытался уточнить что-то об анестезии и сказать, что боится боли, кажется, понял только Крис, но тактично смолчал. От боли не откинется, зато заткнется, в конце концов, ради этого он ебал мозги всем присутствующим полчаса, так что на — получи, распишись. Все произошло настолько быстро, что почти сразу же утихшая боль и вовсе стала под сомнение: а не показалось ли ему? Но на глаза все равно навернулись слезы, правда, больше от обиды, и то, на самого себя. Кто ему мешал вспомнить об этом раньше, чем на него нацепили держатель? Во всяком случае, пить боржоми поздно. Поколдовав еще с минуту, китаец прочно закрутил шарики с двух сторон и, сняв держатель, помог другу прополоскать рот антисептиком. Сказать, что ворочать языком было больно — тактично смолчать. Все таки желание тату-мастера воплотилось — Бэкхён заткнулся. Видя мучения друга, Тао все же мягко улыбнулся, садясь за письменный стол, как и в прошлый раз расписывая тонкости ухода. — Болеть будет не долго, с пару дней, не больше недели. За это время твердой еды не есть, горячей, соленой или острой тоже, лучше всего мягкое и прохладное. Язык немного опухнет, но всего на пару дней, неделя максимум — это все зависит от того, как твой организм отреагирует, но потом припухлость спадет, я напишу тебе чем полоскать, и что лучше пить. — Китаец старательно, хоть и криво выписывал что-то на листке, в то время как сам Бэкхён шустро строчил в телефоне, теперь и впрямь опасаясь говорить вслух, после тыча экраном к другу. — А когда я смогу пустить его в дело? — Тао прочел вслух медленно и вдумчиво, замирая на какое-то время, казалось бы, обдумывая, а на деле же сомневаясь, как именно нужно понимать это предложение и как ответить, да и что вообще значит «пустить в дело» в данном контексте? Это было чертовски сложно. — Пустить в дело? — все же решил спросить он, надеясь, что ему перефразируют попроще или более развернуто. — Воспользоваться… использовать его в ходе чего-то… применить для чего-то, — раздавшееся на чистом китайском из угла заставило Бэкхёна удивиться. То, что Крис заговорит на родном языке его друга, он даже не ожидал, но, кажется, это здорово помогло второму, правда ненадолго. Радостное выражение лица быстро сменилось очередным задумчивым взглядом. Тао так и продолжил молчать, раздумывая, пока Крис не оторвался на минуту от работы, протирая почти готовую татуировку на бедре девушки антисептиком, стирая лишние чернила, между тем бросая на коллегу любопытный взгляд, переводя куда более оценивающий на самого Бэкхёна и продолжая уже на корейском. — Когда он сможет болтать, не затыкаясь, целоваться… минет там делать, я не знаю… От подобных откровенных слов заалела даже девушка на кушетке, да и сам Тао не стал исключением, покрываясь красными пятнами, выглядящими не так броско на смуглой коже, в отличие от Бэкхёна, что просто сиял праведным алым. — Болтать и сейчас можно, через пару дней боль и отек должны пройти, и все будет как обычно, а «пустить в дело», — то ли смакуя новую выученную фразу, то ли смущаясь говорить так, как это сказал тату-мастер, — не раньше трех — шести недель, прокол должен зажить, иначе можешь занести инфекцию. — Бэкхён жалобно нахмурился, вновь строча что-то в телефоне и показывая экран Тао уже с куда более простым сообщением. — Чанёль вернется через три недели… Ну вот как раз, за день-два до его возвращения зайди ко мне, и я скажу, можно уже, или лучше не стоит. Кивнув в ответ согласно и куда более радостно, юноша попытался самостоятельно что-то вякнуть, но лишь зажмурился от неприятных ощущений во рту. Кажется, ему придется тяжко в эту неделю, да и как теперь с Чанёлем по телефону разговаривать-то и не спалиться раньше времени?

***

И все же, говоря, что три недели пройдут быстро, он был совершено прав. Казалось бы, только вчера провожая парня, сейчас он уже как полчаса сидел в аэропорту в ожидании, пока нужный самолет приземлится — страх опоздать сегодня сработал против него, и вот сейчас юноша совершенно не знал, чем себя занять. Скрестив руки на груди, полулежа на холодном металлическом стуле, он бездумно покручивал во рту приятный гладкий шарик украшения. Вчера Тао самолично сменил два его шарика на другие, из хирургической стали, более тяжелые и даже приятные, хоть сам стержень так и остался акриловый, чтобы не тревожить и не травмировать язык. Официально дав добро для того, чтобы «пустить в дело» новую модификацию, китаец с чистой совестью отпустил друга на свободу под насмешливым взглядом уже знакомого тату-мастера. Новые шарики приносили новые ощущения, непохожие на те, что он чувствовал раньше. Они быстро остывали, стоило высунуть кончик языка или съесть что-нибудь холодное, и прохладные чувствовались во рту особенно приятно. Скользили по гладкому небу, легко щекотали нежную ткань под языком, даже касаться ими зубов было странно. Все чаще Бэкхён ловил себя именно на том, что совершенно не замечает, как начинает играть со штангой в языке, но это явно замечают другие, глядя на него с интересом, а порой и с весьма явным возбуждением во взгляде, словно уже придумали тысячу и один вариант того, как можно занять юркий язычок с тяжелым украшением. Если честно, Бэкхён и сам придумал, и ему очень не терпелось опробовать всё это, но исключительно вместе с Чанёлем, и только с ним. Из вороха мыслей, завязанных на каком-то гипнотическом движении украшения во рту, его вырвал металлический женский голос, уведомляющий о посадке самолёта. Чанёль вышел из коридора первым, явно спеша, судорожно ища взглядом единственного на весь аэропорт близкого и, находя улыбающегося, уже давно вставшего со своего места Бэкхёна, без раздумий бросился к нему. Сжимая своего мальчика в крепких тисках, ему как никогда было плевать на взгляды окружающих, лишь бы только младший был рядом. Они ехали домой на такси, которое без труда поймали у главного входа в здание. Магнитола издавала уже приевшиеся звуки из песен популярных женских групп, а Чанёль немного сонно поглядывал в окно, в то время как его ладонь мягко сжимала ладонь Бэкхёна. Видит ли эту махинацию таксист не волновало ни одного, не целуются, ну и пусть радуется, просто сейчас не прикасаться друг к другу было невозможным, словно отпусти ты руку, как и человек вслед за этим тут же исчезнет, и они держали крепко, но очень ласково. А потом все словно перевернулось. Стоило подняться на нужный этаж, открыть дверь своей квартиры, как в следующий миг Бэкхён был прижат к ней спиной с внутренней стороны. Ему это нравилось, он, если честно, только этого и ждал, и теперь мог позволить себе нетерпеливо заскулить, потянувшись к чужим губам, потому что скучал. Сходил с ума, сидя в пустой квартире, в которой было все, но не было самого главного, не было ни в любимой кафешке, ни даже в самом городе. Без Чанёля все было пустым, но вот теперь он стоял напротив, и, обвив руками его шею, младший без промедления притянул мужчину к себе, целуя, увлекаясь и забывая о самом главном. Губы жадно сминали любимые, чертовски мягкие нежные лепестки, и Чанёль тихо надсадно рычал от удовольствия наконец прикоснуться к любимому, почувствовать его прикосновения в ответ, крепкие объятия на шее, и губы, что так податливо раскрываются, пропуская влажный язык внутрь, но… — Какого черта?.. — Разрывая поцелуй в ту же секунду, мужчина непонимающе смотрит на мальчишку, что так виновато сводит брови к переносице, плотнее сжимая губы в одну линию, и понимает, что ему не показалось. Крепкие пальцы ложатся на свод нижней челюсти: он не собирается просить или уговаривать, он, черт возьми, хочет увидеть это; и, достаточно сильно надавив подушечками на суставы, он без труда, но с недовольным стоном младшего открывает его рот. На мягком чуть влажном теле языка совершенно бесстыдно сияет небольшой черный шарик, кажущийся еще более броским, даже вульгарным на нежном фоне. Это на минуту отбирает дар речи. Ну вот как так вообще получается? Он всего на три недели оставил его одного, и вот, пожалуйста. Бэкхён совершенно не умеет сидеть на своей заднице ровно, и каждый чертов раз его так и тянет наделать пакостей, причем таких, после которых его хочется только выпороть. — Это что такое? — Он ослабляет хватку своих пальцев на чужой челюсти, позволяя говорить, но младший какое-то время молчит так виновато, что кажется вот-вот хлюпнет сопливым от слез носом. — Как это называется? — Пирсинг… — Спустя только полминуты неуверенно пискнул младший. Он знал, что такое будет, что Чанёль будет злиться, будет недоволен, принимая на себя больше роль злобного папочки, чем любовника, но он просто еще не знает, какая это потрясная штука. — Я вижу, что это пирсинг, как ты вообще до этого додумался? — Мужчина задает вопрос, между тем вновь заставляя младшего раскрыть рот, чтобы убедиться, что, да… он видит именно то, что видит. — Я выпущу кишки твоему Тао… Бэкхён хочет сказать что-то в защиту друга, который и сам потом выпустит ему кишки за предательство, но не успевает даже рот открыть — его за шкирку отдирают от двери и настойчиво подталкивают в гостиную, так и держа за холку, как насравшего в ботинок кота. Чанёль, конечно, не настолько оторванный от культуры молодежи человек, он еще не до такой степени унылый и «взрослый», но это же Бэкхён, его Бэкхён, которого вряд ли в тот момент интересовало, насколько это опасно, и что делать, если что-то пойдет не так, и именно это его злит больше всего. Они останавливаются у дивана, точнее, останавливается Чанёль и перестает буксиром волочить младшего. Тот успевает только сориентироваться и поправить задравшуюся до самых ушей футболку, когда из-за спины раздается резкий скользящий звук, и приходит понимание, что это — звук ремня, выскользнувшего из шлеек. У младшего холодеет даже в затылке, но времени не хватило на то, чтобы обернуться. — Иди сюда… — мужчина звучит недовольно, почти рыча, и, опустившись на диван, утягивает юношу следом за собой, заставляя потерять равновесие, и ловит, ловко укладывая низом живота и бедрами себе на колени. Задницей кверху. — Чанни, я же… — Понимая, что ему лишь пары сантиметров не хватает, чтобы уткнуться носом в ворс ковра, Бэкхён пытается дернуться, взбрыкнуть, чтобы его отпустили, но мощная ладонь, вжавшаяся в спину и не дающая даже приподняться, популярно объясняет одно единственное, в итоге подкрепленное голосом: — Лежать, — звучит как команда для непослушного щенка, и юноша почти рефлекторно слушается, когда голос старшего такой низкий, пропитанный силой и властью. Жесткий. Он послушно повисает на чужих коленях, опускает ладони на пол и неуверенно шевелит «задними лапками», что в мягких носочках скользят по гладкому полу в щели между ковром и диваном. Он тихо обиженно хнычет, когда сильная рука мужчины дергает его за пояс штанов, с трудом, но всё же спуская их чуть ниже, до середины бедра, открывая мягкую округлую попку. Всего на пару секунд убирая ладонь со спины младшего, чтобы сложить длинный ремень надвое, он тихо рычит на неуверенную слабую попытку младшего подняться, и тот в очередной раз слушается, понимает без слов, что сделает этим хуже только себе, и послушно замирает, чувствуя спиной вернувшееся вместе с ладонью давление. Чанёль и в самом деле разозлился, может даже немного обиделся, что в таком важном и серьезном вопросе младший не спросил его мнения. Видимо, и так знал, что он будет против, и все же, Бэкхён ведь из него веревки вьет, неужели он не придумал, как выпросить у него эту чертову цацку? На этих мыслях занести руку вверх и резко опустить кожаный ремень оказалось необычайно легко, даже приятно. С тихим свистом разрезая воздух, и в итоге раздаваясь в комнате ласкающим слух шлепком, что казался таким гармоничным в сплетении с удивленным, немного болезненным стоном. Младший с каким-то запозданием понял, что это произошло, хоть и готовил себя к этому почти минуту с того момента, как понял, что именно его ждет. Сначала он услышал резкий шлепок, ощутил, как его чуть качнуло вперед, и только потом — резкую обжигающую боль на попке. Бледная кожа тут же вспыхнула приятным розовым оттенком, что разлился длинной полосой поперек двух молочных половинок, и это показалось чем-то настолько прекрасным, что было сложно описать даже в мыслях. Искусством. Злость бурлящая в старшем тут же погасла. Ей на смену пришло какое-то благоговейное восхищение. Он еще никогда не порол Бэкхёна, делал с ним что только в голову взбредет, знал, что его не оттолкнут ни при каких обстоятельствах, позволял себе то, что не позволил бы ни один нормальный человек в отношении своей пары. Всё что угодно, лишь с одним условием: чтобы это не навредило Бэкхёну. Но почему-то ни разу он не делал подобного. Боялся причинить боль. Младший на его коленях послушно затих, даже дышал через раз, ждал новой вспышки боли на коже, Чанёль всем нутром чувствовал это напряженное ожидание, и, черт бы его побрал, он бы хотел остановиться, опустить руку, отпустить мальчишку, но, сглотнув возбуждение, ставшее в глотке комом, вновь занес руку вверх. Очередной шлепок отдал в теле острой волной желания, странной смесью удовольствия и власти, но какая может быть власть над бунтующим против общества подростком? Только тихий стон текущий патокой из уст младшего, и это легкое, почти незаметное движение — выпяченная вверх попка, говорили, что власть большая, почти безграничная. Холодная кожа ремня сменилась мягким прикосновением теплой ладони к горящим болью ягодицам. Бэкхён вздрогнул от неожиданно нежного прикосновения и на минуту расслабился, прикрыл глаза так доверчиво, дыша шумно, пусть и немного тревожно, облизывая пересохшие губы. Он чувствовал, казалось бы, даже витиеватый рисунок на подушечках пальцев ставшей слишком чувствительной сейчас кожей. Тихо скулил от странной смеси из немного болезненных и приятных ощущений, когда нельзя вычленить одно из другого, и ждал, надеялся, что на этом все закончится. Надеялся так сильно, что не заметил, как тепло ладони исчезло, и следом мягкую половинку тут же обожгло новой болью, совершенно другой, не такой сильной, не такой холодной. Звук шлепка получится другим, каким-то более живым от соприкосновения кожи с кожей, и даже крепкую ладонь обожгло странной, очень приятной болью. — Уяснил? — единственное слово, сказанное с таким трудом, что чувствовалось даже в интонации — тяжелой, полной возбуждения и какого-то необузданного желания. Бэкхён в ответ тихо что-то угукнул, все еще так виновато, но теперь будто осознанно, переосмыслив свое поведение. Чанёль-то знал, что ничего там не переосмыслили. Ладонь вновь коснулась покрасневшей кожи ягодиц, заставляя мальчишку вздрогнуть в ожидании продолжения, такого противоречивого, когда сам не можешь понять, чего больше: удовольствия или боли, и только тело подалось навстречу крепкой руке, чуть выгибаясь в пояснице, подставляя мягкие половинки. Мужчина мог только усмехнуться в ответ на это, нежно огладить воспаленную кожу, испещренную полосами ремня и следом от ладони. Кажется, он чуть-чуть перестарался, и стоило как-то дозировать усилия. Убирая ладонь с поясницы, он, наконец, позволил младшему соскользнуть с колен, и даже так тот послушно выдержал небольшую паузу всего в несколько секунд, чтобы убедиться, что правда можно, и сполз на пол у ног старшего, стыдясь поднять взгляд. — И что нужно сделать теперь? — Он старался держать себя в руках, хоть и было чертовски приятно смотреть на виновато опущенную мордашку, покрасневшие щечки, видневшиеся из-под опавшей на глаза челки. Такой хорошенький и такой покорный сейчас. — Попросить прощения… — Не то задавая вопрос, не то констатируя факт, голос Бэкхёна был тихим и таким робким, словно он совершенно не уверен, хоть и понимал, что Чанёль сейчас хочет услышать это чертово «прости, я не подумал», говорить которое не хотелось уж очень сильно. — Проси. — Звучащее очень нетерпеливо, но так строго, что нет возможности даже противиться, а ведь так хочется. Бэкхён ведь не провинился, это не такая уж и страшная вещь, не самое глупое из всего, что он делал, и очень хочется доказать это Чанёлю. Настолько сильно, что в голову не приходит ничего лучше, чем… Он подползает ближе к мужчине, касаясь чуть дрожащими ладонями его колен, разводя их в стороны настойчиво, но так нежно, что старший поддается. Чанёль говорил совершенно не об этом, но такой расклад его ничуть не огорчает, и он идет навстречу, разводя ноги в стороны, позволяя тонким ладошкам скользить выше вдоль внутренней стороны бедер, все еще сокрытых плотной тканью джинс. Бэкхён придвигается еще чуть ближе, удобнее садится между разведенных ног мужчины и наклоняется вперед, ладошками накрывая чужое возбуждение. Он знает, что Чанёль завелся уже давно, его набухший член упирался ему в живот как только началось это «наказание», поэтому сейчас беззастенчиво сжал ладонями крепкий большой бугорок под ширинкой, слыша тяжелый выдох. Внутри до последнего было сомнение, не оттолкнет ли его мужчина в последнюю минуту, не заставит ли извиняться по настоящему, словами признавать то, что напортачил, но ладонь, так мягко коснувшаяся его макушки, чуть успокоила, придав немного уверенности. Звук опустившегося вниз бегунка ширинки неприятно встревожил нервы каждого, а расстегнувшаяся следом пуговица спровоцировала вздох облегчения. Мальчишке не хотелось беспокоить старшего, просить приподниматься, чтобы стащить мешающие джинсы, и, чуть оттянув резинку нижнего белья, он мягко высвободил налитую плоть из плена ткани, и сам облегченно вздыхая, видя, как «рад» тот выпавшей ласке. Влажные губы, объявшие склизкую от смазки головку члена, казались панацеей, снимающей не только усталость, но даже ту толику злости, что все еще осталась в мужчине. Касаясь нежной кожи мягким поцелуем, Бэкхён все не решался сделать что-то более откровенное, осыпая напряженный ствол легкими касаниями, пока пальцы, спутавшие его волосы на макушке, не подтолкнули его ближе к себе, настойчивее, намекая. Сопротивляться этому было бессмысленно, и, набравшись решимости, он глубже вобрал влажную плоть в себя, пропуская головку в кольцо плотно сомкнутых напряженных губ, наконец, касаясь ее кончиком языка. Пока еще так невинно, легко, он очертил впадинку уретры, следуя все ниже, вдоль чувствительной кожи уздечки, пока нежной кожи не коснулся плотный гладкий шарик украшения. Чанёля словно прошибло током от неожиданного прикосновения, он и забыл, с чего оно все началось. Уставший после трехнедельной натужной работы и перелета, окончательно отключившийся от желания мозг попросту выбросил эту информацию, и теперь прикосновения чего-то совершенно не похожего на влажную мягкую плоть языка выносили все мысли из головы. Бэкхён это ощутил, ощутил так остро — по пальцам, что сжали его волосы у корней до боли, и понял, но с трудом сдержал едкую ухмылку, не выпуская плоти изо рта. Теперь уже намеренно он очертил тяжелым стальным шариком причудливый узор вдоль уздечки, издеваясь, чувствуя, как мужчину колотит от этого действия, и потянулся выше. Старательно втянув щеки, так сладко обласкав внезапно пульсирующую головку, он на секунду выпустил ее изо рта, поднимая ехидный взгляд на мужчину и встречаясь с его затуманенными глазами. Рот приоткрылся словно сам собой, юркий язычок выглянул наружу, являя чужому взгляду штангу пирсинга, Чанёля повело от того, насколько блядски это выглядит, а Бэкхён делал всё специально. Он ждал, пока металл чуть остынет, станет холодным на его горячем языке, чтобы в следующую секунд вновь вобрать головку в рот, а холодным шариком коснуться отверстия уретры, почти проталкивая небольшую бусинку в него и упиваясь рычащим низким стоном. Мужчина и сам не понял, как выгнулся навстречу, приподнял бедра, желая войти глубже, но мальчишка не поддался. Он лишь протолкнул нагревшийся шарик чуть глубже, тут же вынимая его и касаясь края маленькой дырочки мягким язычком, приласкав, словно извиняясь. Эти контрасты сводили с ума, настолько, что желание кончить пульсировало разноцветными кругами перед глазами, и казалось, не хватало самой малости. Чанёль оказался совершенно не готов к подобному. Когда Бэкхён, наконец, взял его глубже в рот, мужчину почти накрыло раем, буквально оглушило по голове. Тесный горячий рот, его втянутые щеки, что делали всё еще более идеальным, и нежное тело языка с одной единственной гладкой тяжелой бусинкой посередине, что сводила его с ума, медленно скользя по чувствительной головке к основанию, позволяя погрузиться до самой глотки, что сжимала толстый член. Бэкхён так старательно вылизывал его плоть, ласкал настойчиво и так сладко, тихо постанывая от собственных действий, от того, как это потрясающе — касаться Чанёля проколотым языком и доводить до оргазма контрастом мягкой плоти и твердого украшения. Весь его «секс» происходил в голове и разрастался так стремительно, накрывая его собой. Выпустив член изо рта с громким жалобным стоном, он показательно очертил шейку головки языком, задевая то верхним, то нижним шариком. Настолько откровенно, вульгарно, точно шлюха. Дешевая шлюха, принадлежащая только Чанёлю. Одного взгляда на пирсинг, красующийся на мокром языке, что так потрясающе смотрелся на его члене, хватило, чтобы мужчина не выдержал и потерял связь с реальностью окончательно. Буквально силком натягивая блядский рот на свой член, он отпустил себя, изливаясь с разрушительным по своей мощи стоном, низким и рычащим, которому вторил стон младшего, что почти захлебывался спермой. Он послушно глотал все, что давал ему старший, до тех пор, пока, сжав волосы на затылке, его не оторвали от члена, заставляя открыть испачканный рот. Это было потрясающе пошло и даже грязно, и все равно красиво. Уже самостоятельно сжимая свою плоть у основания Чанёль, медленно провел сжатой ладонью до головки, стряхивая последнюю каплю в и без того наполненный рот, с каким-то извращенным удовольствием проводя головкой вдоль послушно разомкнутых, покрасневший губ. Он чуть улыбнулся, когда Бэкхён сомкнул губы, оставляя легкий поцелуй, вместе с тем проглатывая все, что осталось, и показательно облизываясь. — Твое извинение принято. — Мужчина усмехнулся, почти урча севшим от стонов голосом, и мокрой от слюны и смазки ладонью провел по щеке младшего, нежно поглаживая.

***

Все же у них были довольно странные отношения, немного выходящие за рамки простых, человеческих. Они медленно, но неотвратимо рушили запреты друг друга, с каждым разом все больше срывая тормоза. По крайней мере, так думал Тао, когда спустя почти месяц крайне бережно прокалывал пищащему Бэкхёну соски, в то время как Чанёль бережно поглаживал покрасневшую от волнения щечку, приговаривая такое ласковое: «Тише, малыш, сейчас все закончится».