Из бездны

По потолку ползала муха. Нет, Гарри, конечно, готов был терпеть мух и прочую летающую живность летом или, так уж и быть, в начале осени, но ведь не сейчас, когда, согласно календарю, уже наступила зима, а наиболее оптимистичные обитатели Магического Лондона начали доставать из сундуков утепленные мантии и плащи, подбитые мехом. Муха, меланхолично жужжа, покрутилась вокруг люстры и поползла вниз по легкой бежевой портьере. Северус настаивал, что зеленые портьеры придадут помещению большую солидность. Гарри возразил, что зеленого ему с лихвой хватает и дома, а в своем собственном офисе он предпочитает светлые тона и полную свободу от многозначительной символики. Однако муха на бежевом смотрелась как-то особенно отвратно, совершенно оскорбительно. Он попытался снять ее «Ступефаем» — ничего не вышло: верткая тварь как ни в чем не бывало перебралась на подоконник и теперь любовалась Косой аллеей, изображая из себя хозяйку офиса и всего магического мира. Стало даже обидно, что прекрасная аврорская подготовка не предусматривала заклинаний для ловли (или мгновенного убийства) мух. Интересно, как среагирует Кингсли, если шарахнуть по этой наглой сволочи «Авадой»? Или все-таки чересчур?.. Гарри подождал, пока муха замерла, кажется, слегка задремав в тонком луче солнечного света, точно великосветская красавица, несколько утомившаяся всех пленять на блестящем приеме, свернул в несколько раз свежий номер «Ежедневного пророка» и тихо-тихо прокрался к окну. Муха не реагировала, погруженная в свои мушиные грезы. Магию-то она чуяла просто кончиками крыльев, а вот газету… С чувством глубокого морального удовлетворения ликвидировав при помощи Очищающих оставшееся от нахалки безобразие, Гарри снова вернулся за стол. Было довольно тоскливо. Когда он с подачи Северуса решил открыть частное детективное агентство, отчего-то казалось, будто новая сфера деятельности внесет в его жизнь кучу острых эмоций, страшных тайн и уж во всяком случае некоторое количество нетривиальных вопросов. Но… Самым сложным вопросом стал выбор названия: Гарри ломал над ним голову целую неделю. Потом пришел Северус, бросил: «Кончай заниматься ерундой. Назови «Молния». Фирменный знак будет не только на бланках, но и на лбу». Кто сказал, что у Поттера отсутствует чувство юмора? Именно так и назвал. И молнию сделал фирменным знаком. И сейчас она красовалась везде: на лбу, на бланках, на официальной печати, даже на визитках: «Агентство частных расследований «Молния». Гарри Поттер, детектив» — и адрес. Совсем недалеко от лавки Снейпа. (Камины, кстати, тоже не стоило сбрасывать со счетов, если хочешь очень быстро оказаться рядом с кем бы то ни было). Гарри подумал: не навестить ли ему Северуса? Но, по здравом размышлении, все же отказался от этой идеи. Снейп сегодня и так опоздал на работу, следовательно, заперся в своей лаборатории, злее хвостороги на яйцах, и соваться к нему прямо-таки опасно для жизни. В лавочке же обслуживает покупателей нанятый вместо — увы! — находящейся ныне на исправительных работах осужденной за дачу ложных показаний Лаванды Браун, довольно старый, но просто ужасающе компетентный мистер Тэйлор. И ничего, что у него из ушей торчат пучки седых волос, а спина изогнута верблюжьим горбом — Гарри все устраивало в новом помощнике Северуса. Особенно — компетентность. И серьезность. Уж, во всяком случае, мистер Тэйлор не станет влюбляться во всяческих залетных… Малфоев. Короче говоря, Гарри был двумя руками за мистера Тэйлора, но общаться с ним вот так, без затей, по случаю полной недоступности Северуса… Нет-нет. Поттер еще не успел пасть столь низко! Ну и где же они, толпы клиентов, вот-прям-щас-и-немедленно нуждающихся в помощи талантливого частного детектива? Когда дело только завертелось, Гарри дал себе страшную клятву (даже две): он не будет искать пропавших книзлов / крапов (а также прочих фамильяров) и не станет заниматься слежкой за неверными супругами. За те полторы недели, что агентство просуществовало после открытия, Поттеру поступили две просьбы найти «бедную потерявшуюся кисочку», одна — убежавшую от хозяина «собачку», раскрыть страшную тайну внезапно скончавшейся крысы-фамильяра («Туда ей и дорога!» — злобно подумал Гарри, припомнив Петтигрю) и — разумеется! — проследить за гуляющей на сторону женой! «Так, Поттер, ты никогда не разбогатеешь!» — ехидно заметил Северус, когда Гарри за ужином с грустью поведал о своих весьма сомнительных успехах на почве сыскного дела. А он и не собирался богатеть. (Денег пока хватало). Всего лишь хотел найти свой путь в жизни. После раскрытия «Дела сандалового слоника» (как он про себя решил называть всю ту страшноватую хрень, которая обрушилась на них с Северусом благодаря Малфою) показалось абсолютно естественным использовать свои внезапно обнаружившиеся умственные способности и сыщицкие таланты на благо родного магического общества. Кстати, и Снейп, хоть и довольно скептически хмыкнув, дал свое благословение. Нашли недорогое, но вполне пристойное помещение, оформили лицензию (имя Героя и Победителя в кои-то веки сыграло на руку), даже дали объявление в «Ежедневный пророк». И в результате… проклятые книзлы, крапы и блудливые жены. Была еще одна категория потенциальных клиентов, которых Гарри, определенно, собирался обходить стороной — сумасшедшие старухи, одержимые манией преследования. Но даже они пока что не проторили тропы в агентство «Молния». И Поттер изнывал от скуки. Изгаженный останками мухи «Пророк» был задолго до трагического происшествия прочитан от корки до корки. Папки в застекленном дубовом шкафу надписаны аккуратным почерком. (Ровно три папки: «Текущие дела», «Архив», «Разное»). Пыль везде вытерта уже привычным образом — вручную. (У Северуса оказался просто-таки неиссякаемый запас старых мантий). Здоровенная бутыль домашнего яблочного сидра из запасов матушки Уизли, врученная Роном на новоселье, надежно спрятана в потайной сейф, защитные чары на который накладывал лично Билл Уизли. (И уверял, что точно такие же используются в самых верхних хранилищах банка Гринготтс). Дверцу сейфа маскировала старинная гравюра Мерлин знает какого дремучего века, подаренная Северусом. Каждый раз, глядя на эту гравюру, Гарри улыбался. Это было обычное, ни капли не магическое изображение простенького желтенького цветочка с гордым латинским названием Ranunculus, иначе говоря, обыкновенного лютика. Причем изображение, явно сделанное некогда для какого-то серьезного ученого-травника: со всеми этими корешками, листочками, соцветиями и прочими, никому, кроме специалиста-зельевара или траволога, не интересными подробностями. — От меня, — сказал Северус, — на память. У Северуса тоже имелось чувство юмора. Только очень своеобразное. — Это лучше, чем лилии, — кивнул Гарри. — Кстати, Поттер, меня ужасно мучает вопрос: какого Мордреда ты тогда уставил нашу спальню этими жутко вонючими цветами? Внезапный приступ сентиментальности? Когда я пришел в себя, думал, снова умру, попросту задохнувшись. Гарри почувствовал себя настоящим Шерлоком Холмсом. (Книги об этом маггловском сыщике ему настоятельно рекомендовала Гермиона, когда он поделился с ней своими планами на будущее). Наконец-то было нечто, о чем знал вечный двоечник Поттер и не подозревал Северус Снейп. — Понимаешь ли, мертвое тело, пролежавшее в помещении больше суток, пусть и под Консервирующими чарами, начинает довольно специфично пахнуть. Почти незаметно, чуть-чуть. Странный такой полунамек на запах смерти. Даже магам приходится открывать окно. Но на дворе осень, не хотелось выстужать дом. — Поттер! — возмутился Снейп. — Я не был, как ты изящно выразился, мертвым телом, следовательно, не… издавал никаких специфичных запахов! — Точно! — усмехнулся Гарри. — Ты просто очень крепко спал. Но стоило ли сообщать об этом Малфою? По моим наблюдениям, с обонянием у него никогда не возникало особых проблем. Малфоя судили две недели назад — закрытым судом Визенгамота. Поттер и Снейп выступали в качестве свидетелей. (От статуса «жертвы преступления» они дружно отказались). Малфоя, основательно подрастерявшего и врожденную самоуверенность, и тщательно отработанное обаяние, не спасли ни модный адвокат, ни нажитые неправедным трудом деньги. Родители подсудимого на суд не явились. Свидетелей под «Веритасерумом» допрашивал лично Главный аврор Шеклболт. Показаниям потерпевшего Северуса Снейпа пришлось просто поверить — аллергия на Зелье правды никуда не делась. Воспоминания с Люциусом из дела таинственным образом испарились. Гарри от «Веритасерума» не отказывался, с удовольствием высказав в исключительно нецензурных выражениях, что он думает о действиях подсудимого (судья просил не заносить подробности поттеровской пышной речи в протокол). Кингсли тщательно обходил неудобные вопросы, и все прошло отлично. В результате наследнику славного и гордого рода Малфоев вынесли суровый, но справедливый приговор: пожизненное заключение в Азкабане без права на апелляцию, с конфискацией всего имущества в пользу пострадавших от его действий магглов. Гарри ехидно подумал про высшую справедливость. И попросил Малфоя, которого под острые локотки снимали с кресла для допроса два дюжих аврора, передать пламенный привет господину Джошуа Смоллу — с наилучшими, так сказать, пожеланиями. Если бы Малфой умел плеваться ядом на дальность, Гарри был бы уже мертв. А так… Дело, наконец, закрыли. Сообщники, соучастники и прочие подельники были названы, обезврежены и осуждены. Мисс Лаванда Браун тоже получила свое. (Северус сказал, что слишком мало — и Гарри с ним согласился). Теперь можно было спокойно жить. Жизнь входила в свою колею невыносимо медленно. Несвоевременная прогулка под стылым осенним небом, как и предполагал тогда Гарри, кончилась для Северуса плохо. Уже ночью взлетела до небес температура, стаей злобных гарпий обрушился кашель, на белоснежной наволочке появились пятнышки крови. Гарри запаниковал и через камин рванул в Мунго. Ухватил там дежурного целителя и мольбами и угрозами приволок домой. Дежурный колдомедик Робинсон, знавший бешеного Поттера не понаслышке, покорно провел обследование находящегося без сознания пациента и сурово изрек: — В больницу. На что внезапно пришедший в себя именно в этот момент Северус заявил, что скорее скончается от неумелого лечения Поттера, чем еще раз отдастся в цепкие лапы мунговских эскулапов. Понимая, что лишние волнения, равно как и перемещения через каминную сеть могут оказаться для больного фатальными, никто не стал с ним спорить. Робинсон стребовал с Гарри расписку, в которой тот брал на себя полную ответственность за жизнь и здоровье С. Снейпа, и составил новую, усиленную схему приема лекарств, пообещав заглянуть утром. — Если крылья носа начнут синеть, мистер Поттер, — сказал он напоследок, — значит, дело идет к концу. Переживет эту ночь — поправится. Гарри подумал, что любит докторов. Нежно. — Северус! Давай я отнесу тебя в Мунго! — Гарри, нет… Пожалуйста! Поттер понял, что больше никогда в жизни не сможет отказать этому «пожалуйста». Никогда-никогда. Та ночь, что он провел у постели Северуса, давая ему через каждые полчаса зелья и растирая грудь драконьим жиром, а заодно тщательно высматривая: синеют ли крылья носа, оказалась, пожалуй, одной из самых страшных в его жизни. Северус почти все время находился без сознания, а когда выныривал из забытья, тревожно спрашивал: — Гарри, ты здесь? — Здесь, — отвечал Поттер и осторожно целовал горячую ладонь. К утру температура спала, приступы кашля стали реже, и больной уснул. Явившийся, как и обещал, вконец вымотанный после не самого легкого ночного дежурства Робинсон, проведя магическое сканирование пациента, диагностировал улучшение и только потом, подслеповато щурясь от ярких лучей утреннего солнца, пробравшихся в комнату, озадаченно сказал: — Асклепий всемогущий! Да это же тот самый мистер Снейп! А я думал, однофамилец. Разве он не умер в Азкабане? Кажется, я что-то такое читал в «Пророке». Гарри вспомнил: «Слухи о моей смерти сильно преувеличены», — и хихикнул. — Я приду вечером, — кивнул Робинсон, видимо, слегка ошарашенный раскрытием тайны личности своего нового пациента. Раньше ему лечить одиозного профессора Снейпа, к счастью, не доводилось. «Ничего, — не без мстительности подумал Гарри, — вот Северус пойдет на поправку — и мало тебе не покажется!» Мало не показалось всем. Особенно, что характерно, самому Гарри, который отныне был намерен совершенно занудно, до мельчайшего знака препинания, следовать рекомендациям, выписанным доктором Робинсоном. Северус, как и всегда, рвался проявлять самостоятельность: садиться, опираясь на подушки, вставать, отказаться от половины зелий. Гарри поклялся, что привяжет беспокойного пациента к постели при помощи все того же весьма полезного «Инкарцеро» — и был преисполнен решимости, если понадобится, осуществить свою угрозу. — Напугал смертофалда голой задницей! — проскрипел Снейп. — Поттер, ты же у нас гуманист. Пожалеешь и развяжешь. — Гуманист, да? — обиделся Гарри. — Выходит, я опять должен сидеть и ждать: умрешь ты или нет? Уйду я от тебя, Северус, и делай что хочешь. Хоть помирай себе на здоровье. Снейп, очевидно, понял, что перегнул палку. Помолчал, внимательно разглядывая потолок, потом тихо произнес: — Все будет, как ты скажешь. Только… Поттер, не уходи. Гарри ткнулся носом в сгиб его локтя, обиженно посопел, затем буркнул: — Куда я от тебя денусь, сам подумай! Я вон, Робинсону расписку дал, что ты теперь под моей ответственностью. Северус выздоравливал медленно, жесткий постельный режим со всеми вытекающими из этого проблемами совсем не добавлял его нраву мягкости: он цеплялся ко всему, к чему только мог, говорил гадости, критиковал зелья и любое действие Гарри, швырялся в стену книгами и журналом «Вестник зельевара», а обрывки «Ежедневного пророка» стали в их доме такой же обыденностью, как сухие осенние листья за окном. Но чем громче Снейп рычал, тем радостней улыбался Гарри: это означало, что болезнь отступает. Через две недели даже придирчивый Робинсон вынужден был признать: больной пошел на поправку и вполне может потихонечку возвращаться к нормальному образу жизни. Кто бы знал, как Снейп презирает слово «потихонечку»! В день последнего визита мунговского колдомедика он сделал сразу три вещи, которые прежде находились под жестким запретом: принял ванну, спустился к чаю и трахнул Поттера. И, кстати, хорошо еще, что не на кухонном столе, потому что Поттер совершенно не был против — поплыл от первого же требовательного поцелуя и уже ничего не мог (да и не хотел) контролировать, только стонал и обвивал Северуса всеми конечностями, точно мифический кракен. Именно Снейп дотащил их обоих до дивана в гостиной, который они едва не развалили буквально за какие-то жалкие пять минут. Было стремительно, головокружительно, немножко больно после долгого перерыва и до исступления хорошо. — Повторим вечером, — сурово пообещал Северус, целуя Гарри, и подло обманул, проспав весь остаток дня. Колдомедик Робинсон знал, что говорил. Потом было много всего. Соскучились. Как же они оба соскучились! Быстро, медленно, нежно, яростно, почти стыдливо, абсолютно непристойно. В постели, на ковре, в ванне, на столе, в кресле. Стоя, сидя, лежа. Гарри казалось, что он попал куда-то в языческий рай, где все ходят голыми и бесконечно трахаются. (Ну… иногда, конечно, одеваются, варят зелья, что-то делают по дому, встречаются с друзьями — попробуй с ними не встреться! — и пьют горячий глинтвейн, приготовленный Гермионой и одобренный Северусом, дают показания в суде и даже создают личное детективное агентство. Но… это в свободное от основного занятия время). Как раз в день суда над Малфоем, когда они оба, вымотанные вконец бесконечным судебным процессом, добрались до постели с одним-единственным (как казалось) желанием «спать», Северус спросил своим самым недовольным тоном, который немедленно вернул Гарри в Хогвартс: — Слушай, Поттер, ты вообще-то собираешься воплощать собственные буйные сексуальные фантазии в жизнь? А то почему-то я вечно должен за всех отдуваться. Гарри вспомнил, что именно шептал в ухо Снейпу тогда, в коридоре, после проклятого гуляния в парке, и почувствовал, как его заливает волна жара. Стекает со лба, заставляя в полумраке спальни светиться уши, по шее, по груди, щекоча соски, по животу и оседает в паху. Потому что… Голос, кстати, мгновенно куда-то пропал: — Ты это… серьезно? — Свои обещания надо выполнять, — Снейп многозначительно дернул бровью, — ты ведь обещал, разве нет? — И ты согласился, — прошептал Гарри. — Я никогда не бегаю от проблем. С подобным заявлением можно было бы и поспорить, но Гарри оказался слишком занят, лаская Северуса. Словно ему и впрямь требовался какой-то знак извне, вот эти самые слова, чтобы стать главным, подмять под себя, овладеть — во всех мыслимых смыслах, любить почти до потери пульса, нежить, целовать, вжиматься, вколачивать в ортопедический упругий матрас покорное и в то же время такое гибкое и хищное тело, оставлять зубами метки, выстанывать в приоткрытый рот что-то, что распирает грудную клетку, буквально грозя разломать ее на куски. Заставить упрямого возлюбленного кончить первым, а потом рухнуть сверху, чувствуя, что мышцы — как кисель, мысли — как песок, а вселенная вращается вокруг, безобразно сияя всеми своими звездами. Первым обрел дар речи, разумеется, Северус. Ну кто бы сомневался, право слово! — Поттер, почему мы раньше этого не делали? — Однажды было… — хмыкнул Гарри и, не в силах удержаться, поцеловал родинку под небольшим коричневым соском. — В первый раз… на диване… помнишь? — Еще бы! — как-то странно-мягко улыбнулся Снейп, поглаживая влажные завитки волос на шее совершенно счастливого Поттера. — Ты застал меня врасплох и воспользовался моей беспомощностью. Гарри исхитрился снова покраснеть, да так, что Северус заметил это даже в полумраке комнаты, освещенной дрожащим огоньком одной-единственной свечи. — Эй, ты чего? — Я ничего не знал, ни черта не умел и сделал тебе больно. Северус резко дернул его за руку, притягивая к себе на грудь — лицом к лицу. — С ума сошел, Поттер? Это был самый потрясающий оргазм в моей жизни. — Подумав, добавил: — Собственно, два самых потрясающих оргазма. Так ты все это время мучился угрызениями совести, глупый мальчишка? — Скажи еще «идиот», — проворчал Гарри. — Разумеется, идиот. Неужели ты полагаешь, у меня есть привычка каждому встречному-поперечному позволять быть сверху? Даже Люцу когда-то пришлось довольствоваться нижней позицией. Гарри потрясенно посмотрел на него: — А это значит… — Это значит, — Северус очень мягко коснулся его приоткрытых губ своими, — что я был тогда готов буквально на все, лишь бы удержать тебя рядом с собой. — А потом неделю мотал мне нервы, делая вид, что глупому Поттеру все на свете приснилось… — Гарри не знал, чего ему хочется больше: пообижаться задним числом или немножечко полетать под потолком от переполняющего его счастья. — Мне было слишком страшно, Поттер... Я как-то не привык ни от кого зависеть… настолько полно. А когда я пугаюсь… — М-да… — понимающе вздохнул Гарри, укладывая голову на мерно вздымающуюся костлявую грудь, внутри которой привычно-размеренно отстукивало уходящие мгновения жизни такое родное сердце. — Когда ты пугаешься, остальным остается только молиться Мерлину всемогущему, чтобы случайно не зашибло. — Возможно… имей в виду, Поттер: я сказал «возможно»! — в чем-то ты и прав. Но это не повод задирать свой дурацкий нос и делать вид, что ты прав всегда. Потому что в большинстве случаев ты не прав. — Ну, понеслось! — расхохотался Гарри, чувствуя, что вполне готов предоставить своему возлюбленному еще одно неоспоримое доказательство собственной правоты. А Северус, что характерно, совершенно не сопротивлялся. …Гарри поерзал на не слишком удобном, зато впечатляюще-современном офисном кресле. От таких воспоминаний хотелось либо немедленно рвануть к Северусу (чтобы быть гарантированно посланным далеко и надолго), либо уединиться в довольно тесном санузле и снять напряжение самостоятельно. Последнее было признано вопиющей слабостью. Лучше уж потерпеть до дома, а там… Внезапно обрушившееся сексуальное равноправие грело душу, бодрило тело и предоставляло неожиданно-глобальные возможности для экспериментов. Нет уж, никаких подростковых штучек в туалете! Почитать, что ли, сэра Конан-Дойля? Вот уж у кого нет ни слова о грешных земных желаниях! Но, видно, проникнуться тайнами дедуктивного метода мистера Шерлока Холмса в этот день Гарри была не судьба. В окно постучалась сова. Причем вот эту конкретную сову — стигийскую ушастую асфальтово-серого с контрастными белыми пятнами окраса — он очень надеялся никогда в жизни больше не видеть. Письмо от господина Главного аврора определенно не сулило ничего хорошего. К тому же… письмо было не одно. Из коричневого официального авроратского конверта, запечатанного личной печатью Кингсли, выпали два послания: первое — совсем небольшое, так, даже не письмо, записка, второе… Записка от Кинга и впрямь выглядела образцом краткости: «Гарри! Мне кажется, это твое. Господин Малфой был так любезен, что, в попытке облегчить собственную участь, предоставил следствию все имевшиеся у него в наличии документы. Однако следствие сочло, что данный документ не имеет никакого отношения к делу о наркотиках и носит частный характер». Прочитав эти строки, Гарри бросил сове: — Ответа не будет, — и выпустил ее за окно. Второе письмо… Это было именно письмо, запечатанное по всем правилам: темно-зеленый воск и изображение змеи — личная печать слизеринского декана. Было заметно, что печать несколько раз вскрывали, а потом аккуратно восстанавливали при помощи магии, но сейчас Гарри это совершенно не волновало. Письмо. То самое письмо, которое Северус перед своим арестом передал Малфою. Письмо, в котором не содержалось ничего, кроме обычных сухих предупреждений об опасности. Потому что… «Подробности — у Малфоя». Конверт был не подписан. Когда Гарри вскрывал его, руки дрожали. По мятому куску пергамента (Северус явно торопился и потому взял то, что обнаружилось на рабочем столе в лаборатории) летели размашистые строки знакомого до последнего завитка почерка. «Поттер! (Зачеркнуто). Дорогой Гарри! (Зачеркнуто). Любимый. Потому что ты — любимый, сколько бы я ни врал тебе в глаза, заверяя в обратном. Если ты получил это письмо, значит, они сделали то, что собирались — упрятали меня в Азкабан. Но и там я буду говорить тебе: «Любимый», — даже зная, что ты никогда меня не услышишь. Нет и не было в моей жизни никого, кроме тебя. И не будет, только ты. Больше всего я боюсь утянуть тебя за собой, на дно. Если все и правда так, как ты мне всегда говорил, если мое слово что-то значит для тебя — уезжай из страны. Не надо никаких дурацких подвигов во славу чего бы там ни было. Не надо никаких жертв. Просто живи. Забирай свои деньги, бросай все — и уезжай. И постарайся обойтись без трагедий и пламенных жестов. Моя жизнь ничего не стоит, я совершил достаточно много всякого, чтобы платить по счетам. Но ты… Ты — всё, что у меня есть. Ты — всё. Прощай. P.S. Подробности спросишь у Драко. Твой. С.С.» «Северус! Мой! Мой Северус, чтоб вы все сдохли, сволочи!» Гарри понял, что до боли стискивает кулаки. Глаза были сухие, а сердце колотилось отчаянно, словно хотело выбраться на волю, отдаваясь болезненным гулом в висках. Ему потребовалось несколько глубоких медленных вдохов и столько же спокойных, полных выдохов, чтобы немножечко прийти в себя. «Все хорошо, Поттер, успокойся! Все живы, все обошлось. У нас впереди целая жизнь — большая, охрененно длинная и по-любому счастливая жизнь!» Северус! Мой Северус… Мой. Пришлось до крови прикусить запястье, пытаясь унять взбесившийся пульс. Помогло. Подозрительно посмотрев на оставшиеся на коже отчетливые следы собственных зубов и крошечную алую ранку, Гарри взял со стола письмо, прижался губами к помятому пергаменту, на мгновение прикрыл глаза. Северус! Северус… Северус… «Сегодня вечером. Сегодня. Да». — Гарри! Чужой голос слишком резко выдернул его из прошлого в настоящее, вызвав острый приступ головокружения. — Привет… Гермиона. Каким-то нервным, дерганым движением оправив мантию, подруга села на стул для посетителей и принялась теребить свою яркую рыжую сумочку. — Послушай, ты не занят? Гарри улыбнулся: — Ты видишь где-нибудь толпу домогающихся меня клиентов? — Клиентов?.. — казалось, она была слишком озабочена собственными мыслями, чтобы реагировать на его улыбки и шутки. — Клиентов… Ах да, Гарри. Я хочу стать твоим клиентом. Клиенткой. Короче, нанять тебя в качестве частного сыщика. За деньги. Вот. — Гермиона, — Поттер выбрался из-за стола, пододвинул к ней еще один свободный стул, сел рядом, осторожно взял за руку. — Что случилось, дорогая? Зачем тебе вдруг понадобился сыщик? Она подняла на него подозрительно влажные глаза, тряхнула волосами, словно сбрасывая какое-то наваждение, и решительно сказала: — По-моему, Рон мне изменяет. КОНЕЦ 17.02 — 20.03.16