Из бездны

За завтраком Снейп выразил горячее желание почитать газету. Пришлось посетовать, что, по всей видимости, «Ежедневный пророк» отменил их подписку после размещения на своих страницах информации о заключении подписчика С. Снейпа в Азкабан, здраво рассудив, что заключенному свежая пресса совершенно без надобности. — Поттер, ехидство тебя не красит, — критически отметил Северус. — Выглядит довольно по-дилетантски. — Я учусь у мастера, — глазом не моргнув, отозвался Гарри. — И я очень старательный. Казалось, все было как обычно — стандартная утренняя перепалка. Только за окном во время этого слишком уж позднего завтрака сгущались ранние осенние сумерки, только за газетой нельзя было укрыться от оставшихся непроизнесенными слов, только Гарри Поттер совсем не был уверен, что хочет смеяться. Неожиданно вдруг подумалось: «Дракона в мешке не утаишь…» Какого дракона? Почему в мешке? Представить сию картину оказалось воистину трудно — разве что за славное дело ее воплощения всерьез взялся бы какой-нибудь Хагрид со своей слегка альтернативной логикой. И все-таки проклятая крылатая рептилия сидела в мешке (Гарри живо представил серую, не первой свежести мешковину), рвала его изнутри острыми когтями, била крыльями и норовила выбраться наружу. Мешок дымился. — Поттер, — вдруг очень решительно прервал молчание Северус. — Не хочешь прогуляться? Вид у тебя какой-то бледный. «У меня вид бледный! — злобно подумал Гарри. — На себя посмотрите в зеркало, сэр. Вылитый оживший покойник, не к столу будет сказано». Он много чего еще мог поведать Снейпу: про рекомендации колдомедиков Сент-Мунго, про необходимость постельного режима, про логику и здравый смысл. Но становиться на пути у Снейпа, который что-то вбил себе в голову — все равно, что бодаться с разъяренным гиппогрифом. Победа будет не на твоей стороне. Поэтому вслух Поттер вежливо произнес: — Почему бы и нет? Только надень теплую мантию — у нас тут с некоторых пор холодно. Когда Снейп вышвырнул его из своего дома и из своей жизни, только-только начиналась осень, деревья стояли, перемешав зелень с золотом, а в лужах то и дело дробились солнечные лучи. Сегодня же даже самый заядлый оптимист не сумел бы перепутать осень с находящимся на излете летом, а Гарри, если честно, за последнее время как-то основательно подрастерял былой оптимизм. — Теплую мантию — и шарф! — крикнул он вдогонку ушедшему переодеваться Снейпу. — И перчатки. «И теплые подштанники. Мерлина ради, заткнись, мамочка! — Было даже страшно представить, что Северус в его теперешнем состоянии (кашель едва пошел на убыль, и температура первый день, как спала) может снова простыть. — И Согревающие чары. Хорошо, что хоть дождя нет». Гарри терпеть не мог Коукворт. Город казался унылым, потертым, сильно изношенным, словно выброшенный на помойку старый башмак. Три года назад, когда волей какого-то совершенно безумного стечения обстоятельств они с Северусом стали не просто жить в одном доме, а жить вместе, размякший от любви и бурного секса Гарри предложил перебраться к нему в особняк на площади Гриммо. В ответ мгновенно преобразившийся в прежнюю злобную тварь Снейп прошипел потрясенному любовнику, что ноги его не будет в доме «блэковской шавки». А на вполне мирное уточнение, что в таком случае можно просто купить себе прекрасное жилье в любой точке Британии, где действует каминная сеть, заявил, что не желает быть содержанкой, и если кое-кого не устраивает проживание в Тупике Прядильщика, то этот кое-кто сей же миг волен отправляться на все четыре стороны. Гарри понял, что болезненный вопрос стоит отныне обходить стороной, и сделал все, чтобы найти в Коукворте хоть одну положительную черту. И нашел сразу две: во-первых, здесь, буквально на соседней улице, до сих пор стоял дом, где когда-то обитали Лили Эванс и ее семья, а во-вторых, в паре кварталов отсюда располагался вполне симпатичный, в меру запущенный парк: старые деревья, скамейки и даже крошечный пруд, в котором плавали несколько пустых пластиковых бутылок разных размеров и небольшая, но решительная стайка серых уток. Два квартала Гарри с Северусом преодолевали, казалось, целую вечность. Снейп, чья стремительная походка еще в Хогвартсе вызывала противоречивое желание то ли отскочить с пути, то ли долго пялиться вслед, еле переставлял ноги, словно столетний старик. (Гарри с грустью подумал, что Дамблдор накануне своей смерти двигался куда быстрее и легче). Тем не менее от предложенной руки упрямец отказался, заявив: — Барышень своих будешь водить под ручку, Поттер! — причем по интонациям легко было предположить, что, кабы не откровенная нелюбовь Северуса к грубым словечкам, вместо «барышень» прозвучало бы «шлюхи». Гарри на отповедь даже не обиделся. Подумаешь! «Поттер и его шлюхи» (огромное количество разнообразнейших шлюх, само собой!) — тема вечная. Лишь улыбнулся и пошел рядом, совсем близко, почти касаясь Снейпа своим локтем, чтобы, если вдруг понадобится — подхватить. И еще накинул на себя и Северуса чары Отвлечения внимания — просто на всякий случай. Снейп не выносил, когда на них с Поттером пялились прохожие. Хотя, наверное, немолодой тощий и очень мрачный мужчина в черном подобии странной рясы и жизнерадостный юноша в джинсах и короткой алой куртке смотрелись действительно странно. Тем более что даже идиоту было очевидно: эти двое идут не только близко друг к другу, они идут вместе. В парке Снейп с королевским высокомерием проигнорировал первую попавшуюся им на пути скамеечку, миновал пару аллей и, только добравшись до берега пруда, позволил себе наконец присесть. А Гарри смог с облегчением выдохнуть. Некоторое время они молчали: Поттер разглядывал уток, которые подплывали к берегу в надежде поживиться кусочком вчерашней булки и тут же с разочарованным видом отбывали обратно, обнаружив, что лакомства для них нынче глупые люди не припасли; а Снейп расслабленно сидел, откинувшись на жесткую деревянную спинку и полуприкрыв глаза. Северус… Гарри подумал и слегка передвинул левую руку, чтобы накрыть ладонью чужие холодные пальцы. (Родные пальцы, будь оно все проклято!) Гарри устал бороться: с врагами, с друзьями, с обстоятельствами, с миром, со Снейпом. Так хотелось просто отдохнуть, просто побыть счастливым. Немножечко, а? Иногда начинало казаться — он давно забыл, что такое счастье. Такое вот чистое, беспримесное счастье: без привкуса боли, без предчувствия неизбежной потери… — О чем ты думаешь? — вдруг спросил Снейп. Гарри покосился на него и пожал плечами. Отчего-то именно сейчас озвучивать свою концепцию счастья не хотелось. Слишком далеко от нее они были — практически на другом краю Вселенной. — А ты о чем? Он и не ждал ответа. Когда это Северус ни с того ни с сего впадал в откровенность? Но ответ последовал: — Я все время думаю: почему ты до сих пор здесь, со мной? Мерлин! Снова-здорово! Что ты всего лишь миг назад думал о счастье, Поттер? — Я тебе уже за эти три года раз сто говорил. Могу сказать в сто первый, но зачем, если ты все равно мне не веришь? — Скажи в сто первый. Мне нужно. Гарри плотнее обхватил уже отогревшиеся в его руке пальцы Северуса (какие еще теплые перчатки?!) и, по-прежнему глядя на уток, озабоченно наматывающих круги по водной глади, сказал: — Потому что люблю тебя, идиота. — Про идиота — это моя реплика, Поттер. Гарри посмотрел на Снейпа: лихорадочно блестящие глаза, прикушенная нижняя губа, напряженный профиль, словно вычерченный серым карандашом на серых осенних сумерках. Брошенная без всякого энтузиазма фраза исчезла без следа, как крошечный камень в пруду. — Северус, пойдем домой. Тебе надо лежать. Желательно под теплым одеялом. А если и вставать — то только в туалет. — Поттер, не мельтеши. В конце концов, я взрослый человек и сам знаю, что мне надо. — Ни хрена ты не знаешь, Снейп, — не выдержал Гарри, со злостью отпихивая от себя руку, которую секунду назад почти отчаянно сжимал. — Иногда мне кажется, что старший из нас двоих — это я. — Ты? — презрительно выгнутая бровь. — Мальчишка! Еще вчера сидел за партой и списывал у Грейнджер. У Гарри зазвенело в ушах, как всегда, когда ему вот так откровенно давали понять, что никакого равенства между ними нет и быть не может — сплошные иллюзии. Миражи. — То есть трахать меня ты себе позволяешь, — тихо и очень спокойно сказал он. — А признать, что помимо жопы у меня есть мозги и, чего доброго — сердце, это для тебя чересчур. Он никогда так не разговаривал с Северусом. (Ну, кроме приснопамятного срыва на почве околомалфоевских признаний). Но сейчас уже ничто на свете не казалось важным, кроме беспредельной, залившей алым весь окружающий мир боли. Все зря. Зря годы нежности, любви, страсти. Путь друг к другу, казавшийся таким очевидным и таким правильным. Эти недели, наполненные до краев отчаяньем и сумасшедшей решимостью переиграть суку-судьбу. Ссора с Кингсли. Разрушенная карьера… Одним словом, все. «Мальчишка! Для тебя я всегда буду только мальчишкой. Может быть, на худой конец, сыном Лили Эванс». — Поттер… Даже собственная фамилия, оказывается, способна достать по самое не могу. — Знаешь, кажется, ты наконец заставил меня всерьез задуматься над тем, что именно я здесь делаю… Встать было трудно, почти невозможно. Труднее, чем убить Волдеморта и плюнуть в физиономию Кингсли. Но он это сделал: встал с драккловой скамейки и собрался аппарировать. — Гарри… Снейп порой звал его «Гарри» (не только «Поттер»): в минуты нежности, откровенности, страсти, собственной душевной слабости. И никогда — просто так. — Гарри! — Да, Северус? — Останься. Если Гарри не ошибся, это была просьба. Северус крайне редко опускался до того, чтобы просить. Все его просьбы слишком походили на приказы. Поэтому, наверное, Поттер поверил в Азкабане прозвучавшему так отчаянно: «Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!» Поэтому, наверное, сейчас он сел обратно на скамейку. — Хорошо. Я останусь. Только… Расскажи мне про меня, Северус. Пожалуйста, расскажи, что я, по-твоему, из себя представляю. Потому что я уже устал объяснять все происходящее за нас обоих. Снейп кивнул. Помолчал, изучая свои переплетенные в замок пальцы, точно на их костяшках была написана как минимум разгадка тайны Магистериума, задумчиво потеребил кончик носа, искоса взглянул на внезапно сделавшегося колючим и неуступчивым Поттера. — В том-то и беда, что я совершенно не знаю, что ты такое… Гарри. Это «Гарри» каждый проклятый раз абсолютно физической лаской прокатывалось по шкуре, задевая какие-то особо чувствительные нервные окончания, заставляя почти поскуливать от желания сдаться на милость победителя, просить оставить все как есть, поклясться больше не поднимать болезненных вопросов… «Видел бы меня сейчас Кингсли, — с горечью подумал Поттер. — Тоже мне, новый Волдеморт, гроза окрестных помоек! Тряпка, как есть, тряпка. Грязная половая тряпка из старой снейповской мантии». — Мне казалось, я никогда ничего не скрывал и всегда говорил то, что думал. Ты называл это моим пороком, Северус. — Недостатком, — поправил Снейп. — Для взрослого человека неумение лгать и притворяться — очевидный недостаток. Но… в том-то и дело, что для меня ты не являлся взрослым человеком. Мы познакомились, когда тебе исполнилось одиннадцать, и возненавидели друг друга с первого взгляда. Семь лет ненависти, Поттер. Семь лет. Даже для меня это много. А уж для ребенка, каким тогда был ты… Ребенок превратился в подростка, но ненависть стала лишь сильней. Ты помнишь? Гарри кивнул. Еще бы! Такое трудно забыть. Только отчего-то он сам уже давно забыл, с упорством, достойным лучшего применения, возводя на древних руинах — кирпичик за кирпичиком — новое здание, в котором так хорошо и уютно будет жить вдвоем. Вдвоем… О чем это он? Явно ведь не о ненависти… — Потом я узнал, что Избранный умрет. Это оказалось слишком даже для меня. Потом я убил Дамблдора — и возненавидел сам себя. И ты меня — еще сильней. Мы словно состязались с тобой в этом самом темном на свете искусстве — ненависти. Потом был меч Гриффиндора, год, когда меня ненавидели все, кому я только попадался на глаза (включая соратников по службе у Темного Лорда), и, разумеется, даже там, далеко, в своих обреченных поисках крестражей, ты продолжал изо всех сил ненавидеть меня. То, что я умер, было закономерно: человек не может жить с таким грузом ненависти на плечах. Некоторые из маггловских мудрецов назвали бы это плохой кармой. Мне нравится слово «карма», хоть я в нее и не верю. Снейп замолчал, восстанавливая дыхание. Гарри настороженно ждал, когда снова прорвется кашель, но не просил поберечь силы или вернуться домой — прерывать Северуса сейчас было бы равносильно самоубийству. Бывают слова, которые произносятся один раз в жизни — или навсегда остаются непроизнесенными. А у Снейпа подобных слов накопилось слишком много. — Я должен был умереть… Мой путь подошел к концу. Но какая-то безымянная сволочь отыскала меня в той хижине и приволокла в Мунго. Оказывается, я опять поторопился с выводами. — Это был Рон, — признался Гарри. У Северуса сделалось безумно смешное выражение лица. С него можно было писать аллегорическую картину «Потрясение»: — Что?! — Я попросил его проверить. Меня не отпустила мадам Помфри. Говорят, меня тоже чуть было не записали в покойники. Но я отказался записываться туда, пока оставался хоть малейший шанс, что ты жив. Рон… Умирающим друзьям не принято отказывать. Он вытащил тебя из хижины, которая уже горела, и отволок в Мунго. Там сказали — в самый раз. Еще бы чуть-чуть… Кстати, он взял с меня клятву, что я никогда тебе не открою личность спасителя. — Поттер, ты клятвопреступник? — Но ты же не сдашь меня ему, нет? — Твоя мораль стала слишком гибкой для бывшего гриффиндорца. Гарри не мог бы сказать, чего больше было в этом резюме: осуждения или восхищения. — С кем поведешься… — Надо будет послать мистеру Рону Уизли бутылку лучшего огневиски — анонимно. — Если только ты не подсыплешь в нее яд. — Как ты мог такое подумать! — Звучит лицемерно, — заметил Гарри и впервые за весь этот странный разговор улыбнулся. Рон успел. Может быть, не так уж и плохо было у профессора Снейпа с той штукой… как ее… кармой. — А потом я очнулся в Мунго и услышал, что ты тоже там и даже относительно жив-здоров, но потерял магию. Зная тебя, Поттер… Нужно было что-то делать. И я тебя украл. Гарри вспомнил сцену «похищения» и ухмыльнулся. Бледный, едва стоящий на ногах Снейп, который цедит сквозь зубы самым мерзким из своих голосов: «Хотите вернуть свою магию назад, Поттер?» — Вот еще! Меня не так-то просто украсть, если я против. А зачем ты, кстати, это сделал? — Условный рефлекс: «Поттер в беде — спасать». Не успел подумать. — Зато получил бесплатного домового эльфа. — Ты тот еще эльф, учитывая обстоятельства. — Это ведь только зачин, Северус? — мягко спросил Гарри. — Баллада еще впереди? «Баллада о Черном чародее и отважном сэре Гарри Поттере, домовом эльфе». — Даже не баллада, а целый трактат. «Трактат о магических свойствах Гарри Поттера, вельми полезных и зело страшных…» Про полезность я сильно сомневаюсь. — Стало быть, про «страшных» — это не шутка? Северус вскинул на него глаза: — Нет. Гарри посмотрел на пруд: тот был пуст. Утки уплыли в камыши — спать. — Для слизеринца, пусть и бывшего, ты слишком честен. Снейп высокомерно дернул плечом: дескать, не говори глупостей — и как ни в чем не бывало продолжил: — Сначала я думал: мы убьем друг друга в первую же неделю. С поправкой на отсутствие у тебя магии: я убью Поттера и зааважусь сам. Потом стало ясно, что ненависти больше нет. Сдохла вместо меня в той проклятой хижине. Но, как ни странно, у тебя тоже не было ненависти. А вот этого я уже не понимал. — Может, волшебная сила любви? В конце концов, ты отдал мне воспоминания, — скривил губы Гарри, которому внезапно сделалось грустно. Он сам хотел услышать всю правду о себе в интерпретации Северуса. Но никак не представлял, что это будет так… мучительно. Он ожидал нескольких слов, которых вполне бы хватило. А получил длинный монолог с прологом и лирическими отступлениями. — Кингсли считает, ты их подделал. — Кингсли — идиот, — огрызнулся Снейп. — Воспоминания подлинные. — Значит… — тяжело сглотнул слюну Гарри, понимая, что ступает на безумно тонкий лед («безумно» — очень правильное слово), — у меня ее глаза? — Кто тебе сказал такую глупость? — искренне изумился Снейп. — Ты. «Взгляни на меня», — помнишь? — Был под наркотическим воздействием яда, не иначе. А если честно… Ты ведь знаешь, что такое первая любовь, Поттер? Идеальная любовь, существующая только в твоем воображении? Гарри знал: такой первой, идеальной, абсолютно выдуманной любовью для него стала Джинни. Какой-то рок у них с Северусом — влюбляться в солнечных рыжеволосых женщин! Снейп пристально вглядывался в его лицо цепкими черными глазами, словно боялся увидеть там нечто большее, чем просто старые воспоминания. — А теперь представь, что эта идеальная любовь умерла, так и не получив шанса стать в твоих глазах реальным человеком. Гарри честно попытался. Живая, повзрослевшая Джинни Лонгботтом в ответ рассмеялась и покачала головой: ну уж нет, Поттер! Фигушки! — Идеальная любовь — это очень страшно. Она не дает ни малейшего шанса живым. А еще… идеальная любовь — это душа в чистом виде. Она ничего не оставляет телу. Но тело… оно чего-то хочет. Особенно, когда тебе восемнадцать. Лично я в восемнадцать сдался на милость Люциуса. А Люциус в ту пору был не очень-то склонен к проявлению милосердия. А ты… ты пришел ко мне. — Я продержался почти до девятнадцати… — грустно кивнул Гарри. — Мне как-то все время было не до тела и его порывов. — И когда ты явился ко мне в ту ночь: живой, горячий, неловкий и отчаянно переполненный желанием… Я подумал: пусть. У мальчика бушуют гормоны, ему все равно, кто перед ним. — Не совсем все равно, — буркнул Гарри, радуясь, что в сгустившихся почти до ночной черноты сумерках не видно его полыхнувшего румянцем лица. С Джинни желание почему-то не переполняло. Потому они и расстались еще до конца войны. С сердцем все было в порядке. А тело… откровенно молчало. Они решили считать: пусть лучше будет дружба, чем ничего. Впрочем, дружбы тоже не получилось. Так, ерунда всякая — поздравляют друг друга с праздниками. — С той самой ночи я все ждал, когда ты посмотришь на меня и скажешь: «Тю! Да это же Снейп! Тот самый Снейп! Уродливый, старый профессор зельеварения. Да и не профессор вовсе…» И уйдешь. А я останусь подыхать без тебя, потому что… — Северус… — решительно прервал его Гарри. Признания давались Снейпу слишком тяжело, болезненно, почти мучительно. Он ковылял по всем этим простым, в общем-то, словам, точно несчастный калека с перебитыми ногами. Снейп ненавидел выяснения отношений и прочий душевный стриптиз. Он презирал разговоры о чувствах, «словно бы из дурацких рыцарских романов». Гарри не собирался его больше мучить даже ради собственного внутреннего покоя. Он решил сделать проще. Глупо отрезать краппу хвост по частям, не так ли? — Скажи мне, кто я такой. В нескольких словах. Ты сам объяснял когда-то: если для формулировки требуется много слов — она неверна. Итак, кто я? Обуза? Талисман? Домовой эльф? Любовник? Кто? Снейп встал, повел плечами, сделал вид, что пытается рассмотреть пруд сквозь сгустившуюся ночную мглу. Только кое-где вдоль дорожек слабо светились не добитые местной шпаной фонари, и их свет дрожал на глади черной воды. — Ты тот, кого я… — слово «люблю» подхватил и умчал куда-то вдаль налетевший внезапно холодный осенний ветер, но Гарри услышал и облегченно выдохнул. Но не простил. Не сразу. Или не до конца? Нет. Слишком много случилось всего, чтобы исправить одним-единственным словом. — Так почему ты мне ни разу об этом не сказал, проклятый Северус Снейп?! Почему? У тебя было целых три года! Такое простое слово — и я бы ни за что не поверил всем этим твоим… Малфоям! — Ты стал моей слабостью… — прошептал Северус, зябко обхватывая себя за плечи. — Я не умею быть слабым. — А сейчас? — А сейчас мне наплевать. Лишь бы с тобой. Это было очень честно, очень просто, очень больно. Гарри получил то, что хотел. Между ними не осталось долгов. Хотя… — Поттер… Пойдем домой. — Конечно, — кивнул Гарри, который теперь готов был идти хоть домой, хоть на край света, хоть на дно океанской бездны. Идти, плыть, лететь — все равно. Вместе. Впрочем, тащиться пешком, пусть и каких-то жалких два квартала, было явно не по силам вконец измочаленному прогулкой Северусу. Гарри просто обнял его за плечи и аппарировал обоих к самым дверям их неказистого домика. Преодолевая три несчастных ступени, ведущие с улицы в дом, Снейп оступился и чуть не упал — Гарри едва успел его подхватить. (И не отпускать — ни за что и никогда, да!) «Нужно будет, в конце концов, подновить фасад и крыльцо, — мелькнуло в голове соображение хозяйственного характера. — Раз уж мы здесь обосновались всерьез и надолго. И посадить под окнами сирень». — Наверх? — спросил Гарри Северуса в прихожей, по-прежнему крепко прижимая его к себе одной рукой. — Наверх, — кивнул тот, не оказывая совершенно никакого сопротивления — и это было страннее всего. — Только подожди, я немножечко… отдышусь. Раньше Снейп скорее умер бы, чем вот так, просто и без затей, дал Поттеру заметить свою слабость. Ах да! Ведь именно Поттер и оказался в итоге его самой главной слабостью! Чего уж теперь… Почти сходя с ума от нежности, Гарри коснулся губами уха Северуса. Наверное, там была не только нежность, потому что язык быстро и влажно прошелся по ушной раковине, а зубы собственнически прикусили мочку. Снейп, чье дыхание вроде бы стало слегка приходить в норму, вновь задышал тяжело и хрипло. Гарри одернул себя: нашел тоже время! — Слушай, — сказал он, чтобы отвлечься, — а давай отремонтируем дом? Весь, целиком, от фундамента до крыши. — Давай, — легко согласился Северус. Это прозвучало как-то странно и довольно неожиданно. Даже в самые лучшие времена соглашаться с Поттером без единого ядовитого замечания было не принято. — Только ремонт — дело муторное. А мне еще лавку восстанавливать, помощника обаятельного искать… — Я тебе покажу… помощника! — грозно рыкнул Гарри. — Ладно… Тогда помощницу. Подозреваю, мисс Браун можно считать уволившейся по семейным обстоятельствам. Гарри снова облизал ухо Снейпа. Да, он знал, что тому сейчас категорически противопоказаны любые серьезные нагрузки, но… Такой покорный Северус действовал просто одуряюще. — Поттер! Немедленно прекрати. Не то я за себя не ручаюсь! «Не ручается он!» Гарри поцеловал заросшую колючей вечерней щетиной скулу, морщинку в уголке глаза… — Северус… Ты меня действительно любишь? — он не сомневался, нет-нет, совсем ни капельки, ему всего лишь хотелось услышать это снова. А потом еще раз. И еще. Желательно в течение лет ста — по несколько раз в день. Мечтать ведь не вредно? Снейп резко развернулся, озабоченно посмотрел Гарри в глаза. — Поттер, само собой. Что могло измениться за последние пятнадцать минут? Или тебе для полного спокойствия нужны какие-то доказательства? — Доказательства? — Гарри обалдело похлопал ресницами. Ради него отдали свободу, честь, жизнь. Какие еще доказательства? Хотя, с другой стороны… Разве он не заслужил крошечную… моральную компенсацию? И Гарри горячо зашептал в снейповское обцелованное ухо. Небеса просто обязаны были обрушиться после подобных святотатственных заявлений, да еще и сделанных в абсолютно неприемлемых нецензурных выражениях — со всеми горячими подробностями. Или бездна разверзнуться и поглотить нечестивца. А уж «Авада» Снейпа просто никак не могла пролететь мимо шрамоносного лба. Нет, правда, когда Снейп вздрогнул и отстранился, Гарри подумал, что так оно и будет. «Прощай, любовь моя! Мы могли бы быть счастливы вместе! Авада Кедавра!» Поэтому, услышав вместо Третьего Непростительного простое «Да», сначала даже не поверил собственным ушам. — Да? То есть ты согласен? — Поттер! — фыркнул Северус. — Конечно согласен! Если, разумеется, ты не станешь настаивать на… немедленном завершении эксперимента. Сейчас я несколько не в форме. — Знаешь, я, конечно, извращенец, но не настолько. Пока колдомедики не дадут добро на любые эксперименты… — Видал я твоих колдомедиков, — огрызнулся Снейп, а потом, подумав, добавил, где именно видал и в каких конкретно позах. Гарри слушал, крепко прижимая к себе человека, которого любил больше всего на свете, и блаженно жмурился. Жизнь определенно налаживалась.