Wings

Он всегда хотел быть поближе к звездам. Поэтому их квартира была почти под крышей. Зимой там было немного холодно, едва слышно, как ветер выл вдоль крыши. Летом там было слишком жарко, но светло, будто под самым солнцем. Весной там пахло нежной сиренью, которая цвела под окнами. Осенью там было приятно, потому что на улице холодно, а в маленькой кровати с нужным человеком было уютнее, чем с чашкой кофе в чужом городе. Но это все было, когда они жили там. Все в прошлом. А сейчас Чонгук живет от звезд поодаль и вполне себе якобы рад. Якобы рад, как и все в этом городе якобы счастливы. Но на самом деле, в маленькой кровати с нужным человеком правда было лучше, чем с чашкой кофе в чужом городе. Чонгук пил его каждый день и, признаться, пытался свыкнуться с тем, что этот «богоподобный» напиток правда таков. У Чонгука тянуло в пояснице, потому что он хорошенько работал, как и все в этом городе «хорошенько» работают, но при этом говорят, что жизнь у них плохая. У Чонгука болели глаза, потому что он слишком долго и упорно пялился в телевизор, пытаясь выискать что-нибудь интересное. Такое-эдакое, что бы было такое же красивое, как та маленькая квартира. У Чонгука резало нос, ведь от вполне себе стандартного парфюма он чувствовал себя нестандартно благоухающим, а потому невероятно напоминающим сладкую сирень. У Чонгука тянуло в висках и холодело на руках, потому что сердце его день за днем остывало, как брошенный кофе на прикроватном столике. Чонгук так много думал о Чимине, что иногда оставлял кофе для него, как бы с намеком на то, что еще не забыл. Но, признаться честно… Чонгук знал, что он не рискнет вернуться. А потом Чонгук засыпал. И был немножечко счастлив, ведь не помнил еще нескольких часов, которые он провел не в своем мире. И однажды Чонгук проснулся, но не оттого, что так захотелось, а потому что в квартиру забилось что-то дикое, пугающее, орущее: «Ну пожалуйста, открой дверь!» И Чонгук встал, споткнулся о ножку стола, почти развернул остывший кофе, немного на себя поругался, но все же дошел до двери. Он посмотрел в ее сторону и убрал свои сальные волосы за ухо — в них, казалось, давно должны были завестись птицы. Может оттого, что Чонгук и сам когда-то хотел ею стать, а может оттого, что его голова уж слишком похожа на гнездо. Дергая край мятой белой футболки, он еще раз подумал о вечном, как оно и положено, а потом открыл дверь. В его квартиру тут же влетела птица. Не слишком высокая, не слишком низкая, в самый раз, чтобы дать Чонгуку с ноги при случае и чтобы дать ему с руки по зубам. Тэхен не каркал и не пел, он просто очень громко и выразительно говорил. Волосы у него были немного вьющиеся, легко касающиеся краешков тонких губ, распадающиеся по его голове бледно-серыми легкими прядями. В его ушах всегда брынчала пара серебристых сережек, от чего он становился немного похож на сороку, которая любит блестящее. Тэхен сам по себе человек блеска, потому что носит вещи из секонд-хэнда так, будто бы спер их с подиума. Обычно Тэхен крайне искренне улыбается, но сегодня он какой-то совсем измятый: на его носу едва держатся круглые очки, и рубашка не заправлена в джинсы. Чонгук считает его короткие, тяжкие вздохи. — Ты вообще знаешь, сколько раз я звонил тебе? — Тэхен из тех друзей, которых надо ценить хотя бы потому, что ему не лень дойти до дома Чонгука, если он не отвечает на звонок. — Знаешь, это говняный поступок. Ты же обещал, что сегодня мы выберемся куда-нибудь вместе! Чонгук с большим удовольствием предложил бы Тэхену холодный кофе, подмял бы под него одеяло и с сиплым вздохом вгляделся бы в далекие города, транслируемые по телевизору. — Прости, я совсем забыл, — Чонгук подбирает холодный стаканчик с кофе и выливает его в раковину. Бледно-карие пятна ползут по стали, и Чонгук видит, как капля за каплей еще одна чашка надежды пропадает впустую. Какая-то тупая драма. — Все, прекращай пялиться туда, — Тэхен имеет ввиду раковину и прошлое, которое ползет вниз по водостоку с каплями кофе. Он дергает Чонгука за плечо на себя и встречается с его испуганными глазами. Тэхен и сам немного напуган. Каждый день он боится, что прошлое утащит Чонгука вслед за собой — и сам Чонгук станет прошлым. Ведь будучи мертвыми мы уже не больше, чем галлюцинация тех, кто еще жив. — Сегодня суббота, парень. Расслабься. Мы просто пойдем и дадим тебе попробовать что-нибудь крепче кофе, окей? — у Тэхена только добрые намерения, но Чонгук обычно не согласился бы, если бы не факт того, что ему самому начинает надоедать то, что страх прошлого мешает ему жить. Вполне вероятно, что пора перестать потакать собственным иллюзиям и пора бы послушать человека, у которого жизнь идет полным ходом. Он неуверенно кивает, и Тэхен пинает Чонгука по направлению ванной комнаты, чтобы смыть с него жалостливую усталость. Возможно, этот гуччи-бой сегодня возвращает Чонгука на его любимую орбиту. Мальчик с пустыми глазами сидел за барной стойкой. Меж его пальцев липкой настойкой крепкое чувство скованности давило на грудь. Он смотрел на тонущую в пустой рюмке тень и нечаянно сталкерил на людей перед собой. Тут было шумно, ярко, людно, живо. Под потолком яркий свет, но под ногами его совсем нет. К пурпурным стенам тут липнут безликие тени людей, которые тут за одной волшебной ночью, за одним веселым вечером, за десятой попыткой. Над его головой абажуры бокалов тихонько звенят в такт басам, которые ползут по полу и ударяют в потолок. Над его головой манерное: «Angels» ярким фиолетовым неоном. И Чонгук выпивает «Дайкири» под вой Тэхена о том, как он хочет еще Пиноколады. В глазах Тэхена застыл хрусталь легкой пьяни, и его понесло бы по бабам, если бы не локоть Чонгука, на который так удобно пускать слюни. Чонгук бы тоже хотел такого эффекта. Но как оказалось, весело алкоголь на человека влияет, только если он сам в душе весел. А Чонгуку хотелось орать в голос, припечатывать себя головой к стене, стрелять в затылок. Ему до невозможного хотелось выдрать свое никчемное сердце, брызнуть горячей кровью в лицо того, кто был за него ответственен. И Чонгук сошел с ума, когда облик чего-то родного коснулся его ресниц. Розовый полукруг ударил меж глаз, и ему померещилось, будто прямо под галочкой «exit» тот мягкий затылок и шея, по которым он неразборчиво мельтешил влажными губами. Он смотрит на него сонными глазами и грубо кусает губу. Чонгука отшатывает от стойки — он движем своей безысходностью. Такое бывает, когда ты пьян, а любовь твоя сдохла где-то в соседней подворотне. Этот человек так похож на него со спины. Пастельно-розовый образ, в котором больше характера, чем в любом бэд-бое. Он плывет вдоль стены и выходит за дверь. Чонгук выходит за ним. Тэхен воет где-то сзади в такт бешено-грустной музыке. Подходящая атмосфера для новой драмы. В щеки Гука врезается промерзлый воздух, и бока бетонных домов сжимают с двух сторон. Он оглядывается с секунду и чувствует, как сильно его шею сжимает чужая рука, прикладывающая холодное острие ножа точь-в-точь под подбородком. Он не сразу осознает то, как сильно его глаза расширились, как зрачки затряслись, и как сильно ему вдруг до пьяных криков захотелось жить. Но потом Чонгук слышит непокладистое, но далеко не нежное: — Ты, ты убить меня хотел, сука? Или трахнуть, да?! — оказывается, что жертвой не Чонгук заделался и, может быть, в этой истории мы обойдемся без перерезанных глоток. Руки «нападающего» совсем слабо дрожат, и неровная поверхность ножа прижимается к коже сильнее. Становится ясно, что он плохо заточен и не вскроет горла так легко, как хотелось бы любому покладистому убийце. Этот убийца — недотепа. Он самый нелепый убийца в розовой робе, с ватными волосами и глазами цвета горького коньяка. Они становятся по-настоящему горькими, когда Чонгук в них упивается. Он узнает в нелепом убийце Чимина. Чонгука пьянит от мягкости волос, которые жмутся к его щеке, и от нежности рук у шеи. Чонгука возносит от мысли, что это тот самый запах, который в пять тридцать на балконе под глубоким небом. Чонгука роняет оттого, что их пьеса закончилась богровыми красками и пьяным Пьеро. Чон медленно прислоняет ладони к запястьям нападающего и так убедительно, насколько это позволяет его пьяный язык, говорит: — Ты…прости, если я тебя напу-гал, — и у Чонгука в голове солома. Он сам еще точно не понимает, чья рука на нем лежит, и не говорит ли он сам с собой, лежа при смерти где-то в больничной койке от вкаченной в него настойки. За его спиной только тяжелое, неровное дыхание и очень внимательный взгляд. — Я просто…можно просто спросить, как тебя зовут и…если разрешишь, то посмотреть на тебя? Такой глупый вопрос, возможно, ввел в заблуждение даже нападающего. Ведь рука его неожиданно ослабла, и он будто бы удивленно вздохнул. — Зачем? Зачем тебе это? — нападающий задается нормальным вопросом, но не подозревает, что ответ на него будет нереально глупый: — Ну…чтобы я наконец-то перестал думать по ночам о том, как тяжело дышать под землей или…под водой с пулей в груди? — Ты сумасшедший! — Чонгука отталкивают. Нападающий лениво сдает позиции. Чонгук с удовольствием сдается его извращенной фантазии, которая поднимает трупы из гроба. Его грустные глаза заклеймены красной тенью клуба, из которого они вышли, и тонкой подводкой, которую продают в торговом центре через дорогу. Его губы под соусом из сладостной пошлости и незабываемой нежности, какой добиваются, продавая душу дьяволу. Его челка мягкой пряжью на лбу в легкой испарине. И аккуратные руки, стремительно прячущие нож в карман черных джинс. Из-под полосатой рубашки едва торчат бугры ключиц, и в правом ухе слабо покачивается стальная птичка. Чонгук, подобно пьяному водителю, не справляется с управлением и бьется вдребезги. Он чувствует, как его череп пробивает насквозь, и стекло нежных чувств охотно трещит. Они держат зрительный контакт с пару секунд, будто бы узнали друг друга. Жаль только, что этих секунд для Чонгука достаточно, чтобы узнать в нападающем все, что он когда-то любил. А нападающему не хватит и часа, чтобы узнать в Чонгуке все, что он когда-либо знал. — Боже, — Чонгук не верит в Бога, но верит в Чимина, который чем-то на него похож. Подобие религии на одного. Темноволосый прикладывает ватные ладони ко лбу и пытается сжаться настолько сильно, чтобы сердце его застряло где-нибудь меж ребер и остановилось. Желание обругать Чимина, свергнуть его в пропасть, просто пропало. Просто очнувшись от мнимой ненависти к прошлому, он снова понял, как сильно хочет все вернуть. Мальчик в полосатой рубашке с самым софтовым лицом на свете сводит брови к переносице. Смотрит на странного парня-ворона и испытывает к нему внутреннее сожаление. Все выглядит так, будто бы своим незаточенным ножом он все же его порезал. Становится как-то странно. В темном переходе еще меньше места, чем прежде, и чужая маленькая ладонь ложится на грубые, угольные волосы под предлогом добить до конца своим: — Я могу чем-то помочь? Чимин бы мог, если бы не бросал так надолго, если бы не говорил сейчас так, будто бы ничего не случилось. Чонгук ничего этого не понимал. Напрасно упивался слезами, которые самовольными суками скатывались с его замерзших щек. А маленькая рука все держалась на его волосах, мягкими пальцами напоминая о том, что Чонгук лузер в омуте собственного сумасшествия. Для Чонгука время застыло, а Чимину показалось, что его незнакомец перестал дышать, и сейчас что-нибудь произойдет. Он аккуратно убрал руку с покрова чуждых волос, неловко извиняясь, будто бы ни на кого с ножом не бросался. — Ты помог бы, — Чонгук начинает только тогда, когда слезы его наконец находят место где-то на земле и больше не катятся из глаз. Переход дышит влажной поверхностью асфальта, но во рту Чонгука сухо, как в пустыне. Он чувствует, как язык его с хрустом поворачивается, чтобы выплюнуть нереальный бред: — Мы можем стать друзьями? — для человека, который помнит, как втрахивал это тело в поверхность темного линолеума, эти слова даются с бредовым скрипом. Сложно признаться в том, что сходишь по издохшей любви настолько сильно, что видишь ее живой пред собой в пьяном состоянии. Может быть Чонгук начнет пить чаще. Пятнышко розоватых волос несколько подергивается от небрежного дуновения вечернего ветра. Воздух проводит холодными пальцами вдоль незакрытой шеи, и Чимин ежится так, как еще никогда в жизни не ежился. И с какого бы черта ему заводить дружбу с незнакомцами? Да еще и с такими странными. Но почему-то с этим незнакомцем ему хочется подружиться, и потому брови его расслабленно падают, когда он протягивает страдающему руку: — Да, конечно, мы можем дружить, — но все же Чимина немного дергает, когда чужая рука сжимает его в ответ, — Пак Чимин, — немного неровно оттого, что руки у грустного мальчика очень теплые и вызывающие привыкание. — Чон Чонгук, — нелепая улыбка, какую он коротко выдерживал когда-то, когда узнал о том, что Чимин пропал без вести.