Wings

Головная боль говорит «Доброе утро» богоугодному мальчику, когда тот открывает глаза на холодном полу. Ему кажется, еще чуточку и его мозги растекутся по кафелю, потому что субстанция его мыслей закладывает уши вязкой несуразицей. Такое ощущение, будто бы протяжный, настойчивый бас продолжает окольцовывать его череп все то время, что чайник кипит на кухне. Мерзкая, жгучая боль от вчерашних софитов въелась в его глаза, как будто всегда там была. Чонгук почувствовал, что ослеп, когда красная лампочка чайника сменилась ярко-зеленой. Потом он почувствовал, что оглох, когда что-то мясистое и явно совсем недовольное свалилось в комнате где-то неподалеку. Странно, но когда ты пьяный, то все становится немного живее, и солнце за окном сегодня было таким милым, что у Чонгука едва не вытекали глаза. Чонгук не то что бы чувствует себя откровенно хреново, как это у многих бывает после хорошего алкогольного градуса, нет. По большей части он хмурится и спотыкается, потому что отчаянно отцепляет налипшую фантазию от реальности, как приставучую жвачку от подошвы. Его ноги различны тем, что одна имеет на себе перевернутый черный носок, а другая имеет разве что налипшую к стопе грязь, когда как схожи они тем, что обе Чонгука не подводят и уверенно несут в сторону гостиной, откуда что-то только что брякнулось. — Ты бросил меня вчера…совсем-совсем одного, — сугроб одеял и подушек на полу жалобно скулил, пока Чонгук медленно сползал по стене. Да, он оставил Тэхена совсем одного, а сам пошел и поплакался в плечо собственному безумию. Подумать только, насколько сильно от холодного кофе могут отмереть мозги. И Чонгук бы продолжил смотреть в потолок хмуря брови, пытаясь отодрать от реальности налипшие грезы, но теплая рука Тэхена схватила его точь-в-точь под ребрами, и он будто заново проснулся. — Ты ведь загулял с кем-то, да? — он щурит глаза на манер подружки-сплетницы и трет левой рукой висок. Наверное, Тэхен усердно пытается представить, что у этого овоща может быть кто-то, — неужели Чонгук снова в бою?! На ринге появляется серьезный соперник, — Тэхен вскидывает руки. Они у него худощавые, почти как у девушки, только с неаккуратными ногтями и волосатые. Короче, не как у девушки. — Прекрати, — Чонгук выдавливает из себя тихий смешок. Эту его вчерашнюю «Санта Барбару» сложно назвать событием, потому что нет никакого физического подтверждения о том, что Чонгук это не придумал, — просто там было шумно, и я немного прошелся, — Чонгук подтягивает к себе колени и смотрит в сторону избитого сном друга. А Тэхен смотрит на своего избитого любовью друга. — Прошелся шариковой ручкой по салфе-е-еточке, — Тэхен невзначай выдергивает из кармана рубашки Чонгука обрывок бордовой салфетки. Он игриво улыбается, когда громко читает кривые цифры, а потом нахально ржет в трубку телефона, где на другом конце еще совсем сонный голос просит не пранкить с самого утра. Чонгук тогда еще не знал, какой крутой пранк его жизнь подготовила на этот раз. Асфальт пропитался водой, как пористая губка. Небо над головой стало бесконечно-серым, как грязная вода, текущая вдоль дороги куда-то вниз по улице. Дома плакали прозрачными каплями холодного хрусталя, и жители последних этажей видели разве что туманную занавесь. В тот день из города можно было выжимать воду. А из Чонгука можно было выжимать волнения, выбивать бесконечные судороги озябшего сердца. Он шел по грустной, тихой улице и мерз также сильно, как тишина здесь настораживала. Улица была густа красивыми забегаловками с незамысловатыми названиями, большая часть которых свернула свои столики и прикрыла двери из-за потока воды, который стекал по асфальту плавленым стеклом. Он чувствовал, как его дохлые кроссы мокнут под дождевой водой до тех пор, пока ботинок его не ступил на сухие половицы круглого помещения, где пахло деревом. Тут было тепло и красиво, как-то по-романтичному уютно, но этих искусственных лампочек у потолка не хватит, чтобы высушить его промокшую к чертям байку. Контраст нежного бежевого цвета и горького шоколадного пестрят в глазах. Чимин в свободной, холодной рубашке. Чонгук все еще помнит, как от его чрезмерной худобы они вместе в такие помещались. И Чимин прятался под футболку Чонгука с головой, когда ему было холодно. Да и когда нехолодно тоже. Для их нежностей тогда не было причин. Сейчас у Чонгука нет права даже на касание. — У тебя голова после вчерашнего не болит? — бережное и краткое, вовсе не смеющееся, — ты вырубился сразу же после того, как я помог добраться тебе до дома. Так устал или кокчики в этом дорогущем баре тебе правда так вставили? — Чимин знает о неприличии и не безопасности открытого контакта с человеком, которого едва знает. Но почему-то казалось, что человеку с такой робкой, берегущей улыбкой на губах можно доверять. Чонгук был мил в своих неловких помешиваниях кофе. Он не высыпал туда сахар, просто крутил ложку туда-сюда и не поднимал на Чимина глаз. Но Чимин от чего-то был уверен в том, что они у него ангельски красивые. Было в этом Чонгуке что-то приятное. Может быть это был тот его пьяный бред, может, горячие слезы на щеках. Он вызывал сострадание в Чимине вчера вечером. А сегодня Чонгук выглядит так, будто пришел извиниться за вчерашнее. Он спокоен и тих, собран и не жалуется на головную боль. Он не говорит лишних слов, но глаза его мерцают ненавязчивым комплиментом. Глаза его вторят о любви, которая Чимином оказалась забыта. — Знаешь…эти коктейли, — Чон блекло усмехается. Ни один из коктейлей еще никогда не пьянил его так, как этот робкой красоты мальчик, — они не такие уж и вкусные, если пить их не в той компании. И голова после них ватная. Так плохо все помнится. Чонгук помнит только то, как сильно хотел спать, когда вырубался, и как сильно хотел сумасшедше смеяться, когда встретил его. Чонгук помнит, как по его голове била музыка и как Тэхен острил перед тем, прежде чем начать философствовать. Но Чонгук не помнил того, что помнил Чимин. Чимин не помнил того, что помнил Чонгук. — Хах, твой друг забавный, — и на этот раз этот богоугодный мальчик едва не смеется. Просто Чимин помнит о том, как этот большой-большой молодой человек с детским, слюнявым лицом искал путь домой по проводам и рассказывал странные-странные истории о безнадежной любви Чонгука к человеку по имени Икс. — Болтливый, — буркает Чонгук. Он осмеливается поднять взгляд на Чимина. — Болтливые люди простые. Они очень расслабляют. Если бы все люди были простыми, открытыми, то мир был бы чуточку добрее, — и доброта в его глазах тает слабой оттепелью мечтания, капель его безнадежно чистых мыслей сводит Чонгука с ума. Чимин был и остался тем невинным, добрым, уверенным человеком, в которого он когда-то влюбился. И это сводило с ума, потому что недосягаемость Чимина, который сидел через стол, казалась ему бесконечной. — Если бы они усерднее думали, то многого-многого можно было бы и не обговаривать, — руки Чонгука сжимаются на чашке сильнее при этих словах. Если бы он думал прежде, чем отпускать, то ему не приходилось бы страдать и заставлять этого доброго мальчика сидеть сейчас с ним, как с навязаным ребенком. — Ты о многом думаешь? У тебя очень задумчивые глаза, — интересуется тот. Он не смотрит в сторону Чонгука слишком внимательно. Не хочет показаться навязчивым. Однако хотел бы, чтобы их встречи не прекращались. Надо сказать, что Чимин не помнит своей любви, но его определенно интересует Чонгук. — Я думаю, — Чонгук думает о холоде больниц и теплоте чуждых рук поверх чашки горячего кофе. Чонгук думает о радости неизвестных лиц и о прелести лица напротив. Чонгук думает о горечи мира и о сладости существования того, кто по прежнему сидит напротив. Чонгук думает обо всем, но одновременно он жуткий эгоист, ведь о чем бы он ни думал, а все сводится к нему. Человеку же хочется, чтобы его любили. Он смыкает пальцы в замок и прислоняет их к своим губам, как бы очень надолго затягивается одной из своих приставучих мыслей. — Я думаю, что мы плохо знаем друг друга, — в этом есть доля правды. Они плохо знают друг друга сейчас. — Да, так и есть, — Чимин соглашается, потому что какой-то частью своего изрезанного сознания он далеко от Чонгука. Человек с амнезией не может догадаться сразу, что сердце его когда-то принадлежало другому. Чонгук опускает голову в сторону чашки кофе. Она наполовину пуста. И кофейная философия снова лезет в его голову, ведь он подобно этой чашке не пуст, но все еще не полон. Чонгук мнет свои губы в неловком молчании. Оно длится с пару секунд, но может показаться, будто проходит вечность. Чимину же кажется, что время не замедляет хода. Он стучит пальцами по столу. Его стакан наполовину полон, но чего-то там все еще не хватает. — Мы не были знакомы раньше? — Чимин знает, что это звучит глупо. Но ответ получает невероятно быстро: — Были, — было бы глупо, если бы Чонгук упустил шанс сказать долю правды. Стакан Чимина немного наполнился, но неловкость теперь в его голове заняла еще большее место. Должно быть, при встрече обычных знакомых со старшей школы говорят об отношениях, работе, семье и здоровье. Но ведь у них у обоих все это было чересчур драматично и поговорить им совсем не о чем, даже если они и могли проводить друг с другом недели в осмысленном молчании ранее. — Мы, кажется, были хорошими друзьями, да? «Я занят! Я по крышам гуляю», да? — его мягкие губы тянутся в искренней улыбке — и ничего прекраснее этого в жизни быть не может. Толстовка Чонгука таки стремительно сохнет от того жара, который окутывает его тело, ломкое на нежность чужого голоса. Чонгук помнит то, как цитировал эту фразу Тони Старка своей матери в телефон, когда под звездным полотном на крыше они с Чимином дышали своими мечтаниями. И Чимин тоже помнит, значит. — Такая мелочь, — Чонгук спешит сделать глоток кофе, чтобы казаться непринужденным, чтобы взгляд его прилепился к Чимину как бы неспециально. Чимин запомнил такую мелочь, но не помнил про то, как однажды соврал в телефонную трубку, что гуляет по крышам, когда гулял губами вдоль позвоночника Чонгука. — Мне жаль, но это единственная мелочь, которую я помню, — любому человеку стыдно признаваться в своих слабостях — и Чимину стыдно признаваться в том, что его хрупкое сознание под руку с несчастным случаем однажды пошло с ним в самую дерьмовую прогулку по чиминовой голове. Чонгук видит, как глаза Чимина наполняются грустью. Ему тут же становится плохо от этого. Чонгук, подобно другу, которого казалось сердце Чимина знает всю жизнь, серьезно хмурится и тянет: — Иногда новые события могут быть важнее старых воспоминаний, знаешь, — Чонгук не замечает, как сам себе внушает надежду, — и, может быть то, что ты забыл — к лучшему, — Чонгуку больно на этом, ведь любовь, с которой он относился к Чимину, была бесследно потеряна. Но не для ее носителя. С другой стороны, Чонгуку подумалось, что сознание Чимина защитило его от чего-то страшного, чего не пожелаешь вспоминать даже врагу. И Чонгук обрадовался, что Чимин все забыл. — У меня мало друзей сейчас, и, если ты хочешь, то ты мог бы заново стать моим лучшим другом? — для Чимина это заманчивое предложение звучит нереально красиво, будто бы Чонгук репетировал, чтобы предложить ему это. У Чимина не осталось друзей. Он забыл номера их телефонов, он вообще забыл где был его телефон. Он не помнил их имен и фамилий, только мутные лица и размазанные фразы. Чонгука это тоже касалось. Но именно он оказался первым, кто вызвал в нем такое нереальное доверие. Знаете, с амнезией не стоит доверять даже себе. — Мне казалось, что мы согласились стать друзьями, еще когда ты ныл мне в плечо вчера, — припоминает Пак. Все же Чон тогда был разбит и пьян, от разбитости он был наивен, а от пьяности глуп. Это сделало его простым. Простота им обоим на редкость шла. Чонгук с самой простой, безнадежно-ласковой улыбкой был лучше, чем в сложной серьезности сведенных бровей. И сердце его впервые за долгое время ласково стукнуло по его грудной клетке, как бы с намеком на то, что вот он — твой билет. В один ли конец? Путеводителя по жизни нет, но Чонгук согласился бы слепо взяться за чиминову руку и кануть с ним в бездну. Их тупая энциклопедия любви переворачивала страницу на чиминовой фразе: — Но мне хотелось бы, чтобы официальной точкой начала нашей дружбы стал этот момент, — Чимину будет просто неловко признаваться кому-нибудь о том, что пьяница сразил его своим заплаканным лицом, и он согласился помочь. Все же, Чонгук оказался совсем другим. Не таким, как Чимин подумал о нем, когда встретил второй раз впервые в жизни. Чимин протянул свои красивые руки через стол. Его изящные запястья в острых губах бежевой рубашки обрамлялись темными грубыми браслетами. А недлинные и довольно округлые пальцы Чимина, заключенные в тонкие серебристые кольца, выглядели забавно. На это Чонгук всего лишь улыбнулся и влюбленно выдохнул, но долго пялиться на чужую руку он не мог. И без того вел себя стремно для старого, давно забытого друга. — Это станет моментом, когда я помогу тебе вернуться в прошлое за реальным первым днем нашей встречи, — Чонгук смекнул, что этот человек не похож на Чимина, это не его брат-близнец. И как бы сильно любовь не колола Чону глаза, а настоящего Пака он отличил бы от пародии. Значит, в жизни Чимина что-то случилось. Наверное, страшное. Значит, его черепушка забыла о Чонгуке ненарочно, а ради его же блага. И если Чимину хоть чуточку легче от того, что он не может вспомнить что-то ужасное, то Чонгуку тоже чуточку легче. А новых воспоминаний он сделает больше, ежели все они для Чимина. Чонгук жмет его мягкую руку аккуратно, будто лапку котенка, который может нарочно ее вырвать. Чимина слова Чона не отталкивают, это становится интересным. И их новая жизнь начинается с грустного мальчика в мокрых кроссовках, потерянного мальчика в мягкой рубашке и теплого кофе.