Wings

Просторы черного неба. Этот вечер, в котором никто не вечен, напоминал Чонгуку о том, как мимолетно прошло то время, в котором он был свободен. Его свободу опять отобрали. Запихнули в какой-то бетонный ящик, не выпускали на улицу. Там его не любили, наверное. Чонгук не разлюбил бы его ни за что на свете и, возможно, то ожидание звонка, в котором он проводил каждый вечер, все еще подтверждало это. Но ему не звонили. Чонгук звонил сам, он не глуп. Однако трубку никто не брал. Чонгуку хотелось взяться за бутылку. Как в старые-добрые, послать все к чертям и глотнуть гребаного пойла, чтобы не так уж и сильно думать о каком-то прекрасном Чимине. О каком-то приятном, милом мальчике, который был тут и там, но не был нигде. Он снова стучал в ритм навязчивой музыки в их ненавязчиво уютном кафе. Казалось, что этот плейлист он знает наизусть. В окружении тепло-кофейных стен музыка для него замерла, когда сюда вошел человек, по нос укрытый в высокий воротник черного свитера. Чимин выглядел траурно, но Чонгук по-прежнему пропитывался к нему нежностью. Чонгук не видел его глаз, которые тот опускал в пол на свои покоцанные ботинки, но все равно брал его за руку. Его сердце билось быстро и тревожно оттого, что сердце Чимина билось так неспеша. Взгляд бармена привязывался к ним, и лишнее внимание начинало бить в затылок, поэтому Гук несильно задумывался о мнении Чимина, когда сказал: — Пойдем со мной, — он погладил тыльную сторону мягкой ладони большим пальцем и вытянул Чимина на улицу. А тот в ответ, будто бы испугавшись, поднял голову. Его глаза были так широко распахнуты, что Чонгуку вспомнился вечер, когда к его собственному горлу подставили нож. Могло ли теперь случиться так, что Чонгук подставил нож к горлу Чимина? Однако его обеспокоенные вопросы тонут в ужаснейшем, грустном молчании. Густой воздух темнеет над городом, и в квартире Чонгука становится темнее обычного. И стоит им перейти порог, как Чимин льнет к Чонгуку, неловко сминая руками его шею. Под маленькими пальцами скрипит жесткий ворот рубашки, а у Чонгука в голове скрипит тихий всхлип с чужой стороны. Значит, Чимин все же скучал. Гук не задает вопросов. Все то, что с ним произошло, определенно научило его одному: в некоторых ситуациях слова — пустое место и важны действия. Поэтому он действовал ласково, как действовала бы мать, успокаивающая любимое сердцем чадо. Чонгук не включал света, аккуратно раскачивал его в своих руках. Он втирался лбом в его волосы и подхватывал своего милого мальчика на руки. Чонгук отдавал ему свою узкую кровать и укрывал пышным одеялом. Он грел Чимина своим взглядом, успокаивающе гладил его руку, и, когда плохо сдерживаемые всхлипы притихли, то сон прикрыл Чимину глаза. Даже дети не идут спать так рано, но казалось, что Чимин не спал сутками. Настолько уставшими были его глаза. Быть может, он даже не спал с того момента, как расстался с Чонгуком на автобусной остановке. А с этого прошла без малого неделя. Чонгук опять хранил его сны в своих руках, когда обнимал ложась рядом с ним. Чонгук клал на него руки и утыкал его голову в грудь, желая подарить ему свое сердце. Чонгук любил Чимина всем своим существом и потому не смел упустить ни одного вздоха, который срывался с его губ во время сна. Так, думая о нежности всей его жизни, Чонгук тоже уснул вслед за ним. Чонгук открыл глаза от того, что телефон в его кармане покрылся рябью вибрации. Он коротко посмотрел за окно, где стояла глубокая ночь. После того он также коротко посмотрел на Чимина, который все еще нежился под его боком и сушил слезы в уголках своих глаз. Чон брал трубку легким движением пальца по экрану, потому что Тэхену он был обязан жизнью и не мог проигнорировать. В момент, когда он поднес телефон к уху, парень рядом с ним едва встрепенулся и помял сухие губы. Чонгук положил свободную руку на его голову и пропустил мягкие волосы меж своих пальцев. Чимин в его руках почти что мурлыкнул. Чонгук никогда не забыл бы подобных мелочей. — Прости, что так поздно, — Тэхен впервые так впопыхах извинялся перед Чонгуком за поздний звонок. На сердце Чона стало противно. — Не извиняйся, что-то случилось? — он отвечал тихо и нераздражённо. Чонгук давно не говорил с Тэхеном, и, признаться, соскучился по его тупым шуткам, странным улыбкам, по его похабным шуткам. Таких друзей нужно еще поискать. Но Тэхен сам нашел Чонгука и стал для него стоящим подарком. — У меня? Нет! — быть может в искажении телефонной трубки Чонгуку показалось, что он говорит это с грустной улыбкой и отмахивается от какой-то злой мысли. — Но ты звучишь нервно, — беззлобно говорит Гук, он прижимает телефон ближе к уху и снова смеряет взглядом своего Чимина. Не хотелось бы будить ангела. Говорят, что от этого они превращаются в дьяволов. — Пока ты гулял, я разузнал кое-что, — Тэхен все время делает эти идиотские, интригующие паузы. — Не тормози. — Ты сам этого попросил… — на этих словах Чон и вовсе раздраженно хмурится. Можно подумать, что они тут в угадайку среди ночи играют. Эти детские игры в кассу, но не так долго же. Однако детской игре по закону подлости суждено рано или поздно обернуться трагедией, и песочница Чонгука трещит при словах: — Это касается твоего Чимина, — не стоит попусту объяснять, откуда Тэхен узнал. Тэхен просто знает, и все. Иногда он знает даже более, чем знает Чонгук. Однако Тэхен не знает того приятного, тянущего под сердцем ощущения, когда человек человеку до гроба нужен. Быть может поэтому слова, которые он произносит далее звучат для Чонгука мерзко, убого, так грубо и неправдиво, непонимающе: — На днях я пообщался с одним человеком…просто оказалось, что он брат Чимина. Нечаянно видел, как они разговаривали. А потом мы пообщались, потому что нас определили в одну группу…у нас было афтерпати, и на эмоциях он рассказал мне о всех своих проблемах. В том числе о том, что у его брата лимфома головного мозга. Мне жаль, — Тэхен выпалил это горячей дробью, и каждой пулей он будто свистел мимо чонгукова уха, но последней тот угодил точно в голову. Чонгука отбросило на спинку кровати. Холодное железо упиралось в его затылок, и он всею душою готов был бы принять его в своем горле, если бы это оказалось правдой. На его побледневших в ночи губах заблестела улыбка. Она была мечтательна и глупа, жалостна. Так улыбаются люди, когда их мечтою становится один единственный человек. Чонгук чувствовал, как его сердце замирало. Оно пропускало каждую секунду сквозь себя толстой иглою и, быть может, их секунды стремительно заканчивались. Его руки охватила мелкая дрожь, когда он рефлекторно впустил свои пальцы в мягкие волосы. Такие любимые, теплые, он тянул их на себя так, будто бы пытался удержать. Но знай он, что на их ниточку нависло такое количество груза, то не питал бы совершенно никакой надежды. Они потеряли так много времени. — Скажи мне, что шутишь, — он глотал свои слезы под звуки ночного молчания. И чувство отчаяния сжимало его сердце холодной рукой, сбивало его голос в слюнявые хныки. Он превращался в псину, которая выла бы у закрытой двери в ожидании мертвого хозяина. — Прости, — Тэхен не шутил. Он не положил трубку первым. Это сделал Чонгук. Тэхен не стал перезванивать. Ведь бесполезно впаривать мертвому душой человеку о радостях жизни. Вся его радость — под его боком, в мантии мягких одеял, с запахом настоящей нежности. Все его счастье — в его ровном, спокойном дыхании, в его умеренном сердцебиение, в детских руках, на мокрых губах. Чонгук отключил мобильный. Ему самому так хотелось отключиться, чтобы проснуться и подумать о том, что это все — очередной страшный сон. Но пепел его собственной беспощности забивал ему нос, становилось трудно дышать рядом с человеком, которого он так сильно любил. Гук поднялся с кровати. Он вышел в пустую, темную кухню. Твердая столешница встретила его холодом, она не успокаивала его дрожащих, сгибающихся рук. Он пропускал пальцы в свои волосы, сжимал их до тяготы в корнях. Чонгук плакал. Он плакал, как нежная школьница, как всеми кинутый ребенок, как плачут под дулом замершего ствола. Чонгук знал, что в него выстрелят. Давным-давно он купился на мягкие руки, три дрожащих в воздухе слова, он купился на тот дешевый поцелуй, усовершенствовал его до искр в глазах. Чонгук шлифовал каждую мысль о нем в своих снах, он не был готов принять тех страданий, которые беспрерывно смотрели в его спину. Все это время они держали его за руку, когда как за другую руку его держал Чимин. Чимин распускает пальцы. И в душе Чонгука распускаются нарциссы, когда в дверном проходе его любимый призрак трет сонные глаза, переминается на холодном полу. На каждый чиминов шаг он реагирует спазмом в груди. — Отойди, — он впервые просит его не обнимать со спины. Чимин привычно мнёт мягкие губы, он хочет коснуться приятной щеки, но в ответ на: «Чонгук-и, почему ты не спишь?..» Получает по мягким рукам. Так сильно пугает, что Чимин не сразу понимает того, что нужно отдернуться. И его руки еще с секунду держатся вокруг теплой шеи. Чимин расправляет саднящие ладошки, а потом чувствует, как саднит в его сердце. Теплые слезы впитываются в кожу его маленьких пальцев. — Я же сказал тебе отойти! — еще никогда Чон не вел себя так, как ведут себя все вполне обычные, якобы счастливые люди. Еще никогда он не отрекался от чиминовых рук прежде, и когда так прикрикнул, то Паку стало боязно. Он оступился на шаг назад, попытался вернуться на место, но этот свирепый взгляд и то как плечи Чонгука двигались в тяжелом дыхании, отталкивали. — Неужели ты не мог с самого начала сказать мне о том, что заранее мертв? — его губы разошлись в широкой улыбке, и взгляд опустился на скрещенные на ногах пальцы. Он все еще любил Чимина всем сердцем, и когда пытался его оттуда выставить, то будто бы вырывал его. Чонгук ломал ноги в попытке добиться его, но добился сломанной шеи. Чимин побелел, и руки его прошлись вниз по плечам в замыкающемся жесте. Он тоже почувствовал, как что-то в нем хрустнуло. Они вдвоем без ботинок шли над разбитым стеклом по разные стороны, как глупые птицы смотрели друг другу в глаза перед погибелью. — Ты же знаешь о том, как сильно я люблю тебя, — этот крик обреченного, — так, почему я должен узнавать это сейчас… Ночью люди больше всего ломки на эмоции, быть может от этого боль Чонгука удваивалась и оттого делилась между ними. — Я помог тебе, я впустил тебя в свой дом и я… — его горло не вынесет слов, от той надрывистой интонации в какой он пытался выплюнуть всю свою грусть. И Чимин, уже ничего не теряя, устало посмотрел в его сторону. Положил руку на его плечо, он опустился перед ним на колени в том жесте, в котором рыцари вверяют свою жизнь королю. Это было взаимной зависимостью. — Ты изменил всю мою жизнь, Чонгук-и, — это было не успокаивающим. Скорее всего оно призвало Чонгука зареветь еще громче. Он был парнем, да, которому второй раз вырвало сердце. И потому все его существо захлебывалось в океане слез, которые не выпали из его глаз за то время, что он провел с Чимином. Эти несчастные пара недель с хвостом — мелочная копейка. На это время он не сможет купить его спины, на которой сжимает руки, не сможет забрать волос, в которые выливает слезы и сдавленый крик. Чимин тоже пустил слезу по щеке, но только тогда, когда в Чонгуке их уже не осталось. И когда он, поднявшись к убитому горечью лицу, поцеловал его. Невинно, ненавязчиво, слабо и нежно, будто впервые, но теперь в последний раз. Розовый рассвет плыл в мягких облаках. Чонгук бы улыбнулся этому нежному солнцу, если бы не здание, над которым оно поднималось. Чонгук не любил холода больниц. Он изнемогал от мысли о беспомощности тамашних обитателей. Он изнемогал от мысли, что обитатель его сердца был забран ею. Бледная комнатушка держала в своих стенах любовь всей его жизни, и посему Чон чувствовал себя заключенным вместе с ним. Он являлся одним из самых ранних посетителей бесконечных, очерченых беспокойством и горечью, коридоров. Пожилая женщина за стойкой всегда улыбалась ему широко. И идиоту понятно, что сожалеюще. Чонгук приходил сюда каждый день после работы, будь его воля, не уходил бы вовсе. Однако сегодня на дворе стояла суббота, и он мог позволить себе увидеть его сонные, лениво открывающиеся глаза. Чон открывал нескрипящую дверь палаты номер шесть. Она была новенькой и такой чистой, что становилось дурно. Цветы, которые он приносил денек назад, опускали свои тяжелые головы. Видимо, им казалось, что тут совершенно не для чего расти. Синие шторки были плотно задвинуты. И это хорошо. Ведь в темноте Чонгуку казалось, что Чимин выглядит более здоровым. Он знал, что его пальцы почти не чувствуют, что его глаза плохо фокусируются, что такими темпами операция его не спасет. Чонгук знал это, но все еще верил в то, что они вернутся в дом на отшибе маленького города, он ждал момента, когда Чимин без боли в голове встанет с кровати, когда скажет, что полностью здоров. Чонгук ждал того дня, когда сможет поцеловать его, не боясь отобрать его воздух. Чонгук ждал, но все никак не дожидался. И доктора давили из себя улыбку, говорили что до операции всего ничего, и что эти пара дней, проведенные Чимином в кабинетах химиотерапии, никак не изменят положение в худшую сторону. Но Чонгук чувствовал, как его руки холодеют, как он сам сливается с гребаной койкой, как медленно бьется его сердце, как сложно ему открывать глаза. Как Чимин меняется в худшую сторону. Иногда Чонгуку казалось, что Чимин снова его не узнает, или, быть может, просто не откроет своих очаровательных глаз. Иногда Чонгуку снилось, как в глубокой ночи к его кровати подступает Чимин с могильной землей под ногтями. Он видел его измученое, напуганное лицо. Такой вымышленый Чимин становился частью реального. — Доброе утро, — только у него поворачивается назвать это утро добрым. Чонгук улыбается этим нежным словам, он восхищается его выносливостью, расслаблено выдыхает, — ты пришел так рано...мы еще не завтракали, — Чимин потирает глаза пальцами, пытается смазать с них сонливость. Но почему-то пелена сна оставалась на его глазах, и Чонгук казался ему размазаным образом. Поэтому Чимин сплел пальцы с его. Жесткий котетор задел чонгукову ладонь. — Я должен поддержать тебя, — вытянул Чонгук, а потом он радостно улыбнулся. Каснулся пальцем его вздернутого, аккуратного носа, — или наш супер-герой не принимает помощи от унылого Чон Чонгука? Чимин тоже улыбнулся. Он любил слышать голос Чонгука, когда просыпался. Обожал мягкость его рук. Чимин немного приподнимался на кровати, поэтому трубки над его головой немного вздергивались. Чимин хотел бы обнять, но мог только уложить голову на его теплое плечо. — Чимину нужен Чонгук-и, — признается Пак. И каждое его слово переплетается с нежностью, колкой ненадежностью. Он все еще распускает пальцы. Чонгук чувствует, что, цепляясь за жизнь, он соскальзывает. Такие слабые у него руки и так холодно его тело. — И ему тоже, — Чон проскальзывает свободной рукой вверх по спине, и запускает ладонь в свои любимые волосы. Опять. Чонгук не сможет перестать делать это. Он так это любит. Чонгук проводит тут целый день. Знаете, больница немного походит на комплекс для крайне удручающего отдыха. Тут тебе носят здоровую еду, могут включить телевор, а если повезет, то отправят погулять во двор. Во двор. Чимин смотрел за окно и ему становилось завидно. Обидно за то, что он прикован к этой кровати, что Чонгук прикован вместе с ним. А ведь он так похож на милую птицу, и Чимину не хочется ломать его крыльев. Однако он сам не смог бы стать птицою, ведь даже на ногах он чувствует себя немного неуверенно. Медсестры просят не напрягаться лишний раз, но иногда Чимин ослушивается. И он подходит к окну, открывает его. На какое-то время из палаты выветривается запах лекарств и, если прилечь в не такую уж и жесткую, узкую койку, прикрыв глаза, то можно вообразить, будто он снова дома с Чонгуком. Чимин все еще любил чувство свободы, и хотя он забыл почти все, что было с нею связано, но Чонгук стал его путеводителем. Чимин не помнил того, как в пятницу вечером он ехал домой и не знал о том, что грузовик раздавил их маршрутку. Чимин не знал, что сидел тогда почти что на передних сидениях. Ему не говорили о том, что он получил серьезную травму головы и первые анализы не показали наличия проблем с мозгом. Но после этого Пак стал стремительно терять все, что было связано с двумя годами ранее, и ему определили катативную амнезию. Пару дней назад ему так же добавили лимфому головного мозга. И Чимин почти что не испугался, потому что Чонгук безмолвно успокоил его тогда. Но сейчас он видел с какой трепетностью тот берет его руку, и Чимину становилось больно. Невыносимо от мысли о том, что он поступил так несправедливо, что отобрал у Чонгука столько времени, что не вернул ничего взамен и что забирает все вновь. Чимину хотелось реветь, но он улыбался, потому что, оказывается, вспомнил как сильно любит Чонгука. — У тебя операция ночью. Ты не хочешь немного поспать сейчас? — он снова заботливо усаживает Чимина на кровать, открывает занавески шире, и Чимин думает о том, что его такого потеряло небо. — А ты знаешь, сколько смертей приходится на людей во сне? — Чимин хмурится в ответ на чонгуково настороженное лицо. Чимин просто пошутил, а Чон будто бы умер внутри. Так пусты на секунду стали его глаза. Как тогда, когда Чимина в его жизни уже один раз не стало. — Нет, но не говори так больше, — Чонгук просит вежливо, но руки его дергают занавески резко и грубо. Чимин даже подумал о том, как грубо эти ладони сошлись бы на нем. Не то, о чем надо думать в его положении, но, быть может, оно стало причиной того, что: — У меня проблемы с головой. А они умирают от остановки сердца. Не беспокойся, — Чонгук, разумеется, не умеет "не беспокоиться", потому что садится на край его кровати, снова берет в свои ладони его и по новому кругу. Их постоянно гонит по кругу нежных взглядов, слов и прикосновений, но они не устают от этого. Можно ли назвать такую постоянность подарком, если ее отбирают, а жизнь без нее едва ли возможна? — Однако...ты же чувствуешь, что твое сердце бьется медленнее, — Чон ведет носом по его приоткрытому плечу, томно вдыхает его безобидный запах, пытается вслушаться в вену на его шее. Гук выглядит подобно мягкому котенку, он пытается стянуть с Чимина его боль. Но Пак по-прежнему не говорит, что пальцами Чонгука почти не ощущает. Он не произносит вслух того, что видят его глаза. Не говорит, что случается с его головой порой. Потому что хуже всего этого может быть только обеспокоеный Гук. Чимин находит в себе силы протянуть руки вокруг его талии и сказать доброе: — Это все потому что оно замирает, когда я вижу тебя, — такое нежное, шуточное, но при этом осмысленное, что на секунду Чим кажется Гуку полностью здоровым. Он думает, что было бы неплохо услышать об этом еще раз. Чонгук покачивает Чимина в своих руках, гладит по спине берегущим жестом и склоняется над его кроватью, когда он засыпает. Чонгук бережет его. — Ты не мог бы принести мне чая, — он просит этой глупости из собственной слабости, чувствует, как сложно ему становится смотреть на Гука. Глупо, слепо улыбается, протягивает руку к Чонгукову лицу и ведет пальцем от его виска до подбородка. Он так скучает по этому лицу каждую минуту, которую Гук не с ним. Чимин не может забыть о том, как сильно любит его. Даже учитывая то, что головная боль выбивает из него почти что все мысли. — Твой любимый? — у Чимина был любимый. Но не чай, а человек, с которым любой чай становился лучше. В этом была вся прелесть. Поэтому когда-то Чимин начал пить кофе. Ему не нравилась его горечь. Чимину нравилось то, что кофе нравится Чонгуку. — Да, — Пак кивает, и Чонгук целует его пальцы в абажурах катетеров. — Хорошо, — Чонгук выходит из палаты. Снова улыбается пожилой женщине и кивает о том, что скоро вернется. Он знает, что больным нельзя пить и есть то, что не прописано. Но Чонгук почему-то бездумно рванул в их кофейню, которая была не так уж и далеко, почему-то купил чай и только после задумался о том, что Чимину нельзя пить сладкий чай. Однако Гук попросил еще кубик сахара. Он вернулся в больницу, сверился с пожилой женщиной, которая кивнула ему дважды на этот раз. И уже на том этапе он почувствовал, что что-то изменилось. Чонгук открыл дверь палаты номер шесть. Она была новенькая и чистая. А на узкой, неровной кровати лежала белая роза. У этой больницы была забавная традиция — класть цветы при смерти какого-либо пациента. Будто бы это дохлое растение сможет заменить его. Чимин ненавидел белые розы. Чимин не хотел, чтобы Чонгук видел как он умрет. Чонгук отпивал чай, который был предназначен Чимину. Давился им, потому что не хотел дышать. Он выкидывал картонный стаканчик в мусорку и остатки чая сползали вниз по салафану. Чонгук чувствовал, как его сердце остановилось, как он перестал чувствовать руки, как его глаза более ничего не видели. Он посмотрел за окно. Там был серый город, где все якобы счастливы. И все возвращалось на свои места, но Чон не находил своего места.