Wings

Чонгук вялой рукой перехватывает орущий телефон. Он нажимает на кнопку отклона вызова. И вызов повторяется снова. Так три раза до момента, пока Чонгук не плюет в телефон тихое: — Позвоните позже. На небе едва растекся рассвет. Пять утра. Время, когда птицы только репетируют свои песни и когда люди видят последний сон. Чонгук в гнезде шуршащих теплых одеял без сна в глазах, слушает тишину в телефоне и греет Чимина под своим боком. Он придерживает его правой рукой, неторопливо перебирает волосы на его сонной голове. Чимин сладко спит, мило сопит и по-детски морщит нос, когда на лицо падают пряди мягких волос. Чонгук чувствует его слабое, ровное дыхание в свое плечо и осознает, как скучал по такому доброму утру. Он не сдерживает любящей улыбки. — Кто это говорит? — Чона передергивает оттого, что в телефоне запоздало раздаётся мужской, громкий и жесткий голос. Чонгуку это не нравится. — Друг Чимина. Чонгук. Сейчас очень рано, он еще спит, — Чонгук заранее сверяется с каким-то незнакомым именем на экране и глядит на своего милого, сопящего Чимин-и, который зачем-то держит в книге контактов человека с черствым голосом и именем Намджун. Чону это не нравится. Он напрягается и убирает руку с любимых волос. — Спасибо, Чонгук, — после короткой паузы выкашливает человек по ту сторону. И бросает трубку прежде, чем это успевает сделать Чон. Он откладывает смартфон на тумбу. И на этой широкой теплой кровати Чонгуку от чего-то становится холодно. Он пытается согреться заново. Залезает под одеяло почти что с носом и долго-долго смотрит на Чимина почти что нос к носу. Но толку от этого ноль, потому что Чимин все еще не его. Эти нежные дни — пара часов в сравнении с тем, сколько Чимин уже прожил без него. Они потеряли столько времени. Половицы еще холодные. Не обогретые светом из окна. Они не скрипят и не прогибаются. Чонгук лениво идет по ним в сторону двери. Так тихо, что кажется будто он весит с перышко. Но Чимин просыпается, будто чувствует, что Чонгук ушел. — Ты куда? — они прожили в этом милом месте около трех дней (если забыть о том, что до этого они прожили тут два года) и за это время Чимин точно для себя осознал, что Чонгук никогда не встает раньше, чем он сам. Чимин вообще очень многое понял за эти три дня. И кажется, что это было только началом. Между ними не встало ничего, кроме того коротко поцелуя, если этот неловкий чмок в порыве чувств вообще можно назвать поцелуем. Но сердце Чимино неровно билось, когда Чонгук смотрел на него за завтраком и когда аккуратно гладил перед сном. Сердце Чимина знало, что все еще впереди. И может быть это «впереди» начинается сегодня. — Я хотел приготовить завтрак сегодня, — Чим потягивается. Его кости тихонько скрипят, и он резво поднимается с кровати. Легко топает босыми ножками в сторону Чонгука и тащит его за край футболки с собой. Майка на Чимине просвечивает. Чонгук видит плавный изгиб его талии и хочет ощутить его податливую, похожую на пластилин, кожу в своих руках. Он сглатывает вязкую слюну, вставшую комом в горле, помнит о том, что не должен слишком торопиться. Чонгук прячет глаза за ладонью, старается забыть о мягкости его пальцев, но когда закрывает глаза, то вспоминает его твердые, округлые бедра. Чон неровно выдыхает. Он понимает, что с каждым днем держаться от него на расстоянии становится все сложнее. Чонгука коротит. — Кто такой Намджун? — задумчиво бросает Чон, чья рука соскальзывает на рот. Он смотрит на Чимин в пол-оборота и проводит языком по губам. В горле сохнет, и он добавляет: — Налей мне воды. Чимин переворачивает маленькие толстые и пенистые блинчики на сковородке. Они забавно пищат в масле, и запах жаренного теста бьет ему в нос. Чимин не помнит когда и где, но он научился готовить их быстро и просто. Получалось вкусно. Он хотел бы, чтобы Чонгуку понравилось. — Почему ты спрашиваешь? — тянет Чимин, когда круглые подушечки теста валятся на тарелку тройками. Он заливает их вязким клубничным сиропом и явно гордится собой. Чувствует себя почти что про-шефом. Он впервые готовит их для кого-то. — Он звонил тебе. Я быстро сбрасывал, чтобы ты не проснулся, — Чон наблюдал за тем, как Чимин наклонялся к нему и ставил маленькую тарелку перед ним. При этом действии его футболка свисала и Чон невзначай пялился на бугры его угловатых ключиц, которые касались границ ямок на плечах. Очаровательная картина. Чон отпил воды, которую ему протянули, но едва ли она могла смочить сухость в его горле. Изнутри Чонгука били самые разные чувства: заинтригованность, настороженность, нежность, осторожность и чертово возбуждение. Чимин великодушно улыбнулся, когда присел рядом с Чоном. Почему-то ему показалось милым то, что Гук заботился о его сне. — О, ты заделался в хранители моих снов, — Чимин надрезает податливое тесто и неторопливо жует кусочек. Он рад, что не чувствует горечи обгорелости или сырости недожаренности. Всего в самый раз. Но Чонгук еще не притронулся к еде. — Не смотри на меня так, — крайне внимательный взгляд Чонгука настораживал, — Намджун-и — мой старший брат. Он живет глубоко-глубоко в Сеуле. Он тоже сильно мне помог с моей пустой головой, — при этом Чимин постучал пальцем по своему виску с намеком. Чонгук изогнул бровь в некотором изумлении. Он не знал о родственниках Чимина, ведь тот мало о них распространялся. Однако почему они не попытались вернуть его к старым друзьям и, в особенности, к Чонгуку, который искал его несколько месяцев? Который все еще хочет знать, какого черта он встретил Чимина в гребанном клубе и какого хрена Чимин забыл о его существовании, почему пропал и зачем вернулся сейчас? Он смотрел в тарелку задумчивыми глазами и ел медленно, будто боясь подавиться. На самом деле, в его горло не лезло и кусочка. Он просто не хотел обидеть Чимина. Чимин не хотел обидеть Чонгука, но: — Сегодня ты ведешь себя странно. Чонгук хотел бы ответить Чимину, что тот тоже ведет себя странно, но качнул головой и отрезал: — Думаю о том, что нужно показать тебе кое-что. Пух мягких, почти что опавших цветов, касался их ног, когда они шли в какие-то глубокие дебри. Солнце стояло на самой середине неба и не поддавалось толчкам густых облаков. Ветра почти не было. Чонгук чувствовал, как его кожу жег сухой воздух. Чимин шел прямиком позади и оттягивал ворот рубашки, расстегивал пуговицу. Он надеялся, что так дышать ему будет легче. Чонгуку от этого дышать становилось сложнее. Чимин оглядывался по сторонам, но понимал, что из этих мест ничего точно не помнит. Он чувствовал на себе берегущую тень высоких деревьев, как высокая трава окутывает его ноги и просит остаться, эти ощущения были для него новы. Когда Чонгук держал его за руку, то он пропитывался доверием и почти что не смотрел под ноги, ведь эстетика его мнущихся ладоней в ладонях Чонгука приковывала глаз. Чимин, подобно идиоту, не признавал своих искренних чувств, но в его голове все шло кругом, когда он пытался вспомнить о Чонгуке побольше. Он ведь почти что его не знал. Казалось, будто Чон знает о Паке все, когда как Пак знает от Чона разве что его имя и некоторые мелочи. В его компании Чимин не сразу заметил, как дебри сухих стволов и шуршащих трав сменились мягкими мхами и невысокими кустарниками. Он стал замечать, как земля под их ногами поднимается в небо. И Чон протягивает ему вторую руку, чтобы помочь взобраться на корневой выступ. Почти каждый третий чиминов шаг Чон сопровождает ласковым: — Осторожнее, — он беспокоится, что Чимин может упасть. Так же он думает, что ежели Чимин упадет, то Чон не побоится упасть вместе с ним. Чимин хватается за чужие руки, которые постепенно становятся отнюдь нечужими. И таким аккуратным, не слишком торопливым темпом они добираются до макушки вытянутого обрыва. Он виснет над толщью темных деревьев, смотрит в непроглядную даль холодными, каменными глазами. Чонгук подходит почти что к самому краю и вспоминает, как хотел отсюда сорваться, когда из его незначительной жизни пропал крайне значимый человек. Чимин продирает глаза после короткой отдышки. После этого он поднимает голову и порыв легкого ветра пробирает его до дрожи. Нереальная высота тут, где небо не покрыто дымкой людской жизни, не сравнима с высотой, какую прикрывают крыши унылых домов. И полотно нескончаемых небес сгущается над его головой ватными комьями. И Чимин чувствует легкость, какой никогда не чувствовал, будто бы прямой луч солнца, не искаженный стеклом или городом, упавший на его макушку, вдруг озарил его. Чонгук присел на сухую, льнущую к земле, траву. Чимин не мог сесть, ведь замер в удивлении, какое сводило его брови к переносице и заставляло напрячь заснувшие извилины мозга. Знаете, иногда не так важны слова и действия. Важны чувства, какие в нашей голове отпечатываются яркими красками прошедших событий. Ведь именно вспоминая легкость и нежность своего прошлого, Чимин вспоминал прошедшие события. Эмоции, которые он испытывал тогда, давным-давно, взойдя на этот обрыв, были радостными и по-детски мечтательными, Чимин чувствовал ту же свободу, что и тогда. И его руки мелко вздрогнули, когда в голову ударил точный образ человека, который улыбался ему искренне без усталости, с той же по-детский глупой мечтательностью. Чимин смотрел в спину этого человека и, даже изначально подозревая, не мог согласиться с тем, что Чонгук — призрак его прошлого. Почему-то ему вспомнились теплые руки, нежные объятия, ничем непошлые поцелуи и бездумные, искренние признания в любви. У Чимина дрогнуло сердце. Он сделал шаг в сторону Гука, и на самом деле чувствовал себя потерянно. Не так, как раньше. Сейчас ему просто было нечего сказать. Наверное только ничтожное: — Прости, — оно не спасало положения, и Чимин упал на колени. Он обхватил Чонгука со спины. Чонгук ждал этих извинений, как не ждал никто другой. Он — разодранный минувшими событиями, был снова соткан надеждой и теми руками, какие сейчас его обнимали. Кому-то может показаться, что такой резкий поворот мыслей тут чужд. Однако вам никогда не казалось, что неожиданные вещи как самые ужасные, так и самые прекрасные вещи в мире? Чимина нельзя назвать вещью, но можно назвать событием. Встреча с ним произошла внезапно, их отношения начались внезапно, их трагедия случилась внезапно, и они снова внезапно сошлись. Чонгук вел вниз по руке, которая крепко сжимала его футболку на груди. Маленькие, мягкие кулачки, которые он обхватывал ладонью так бережно. Он поднимал их к своим губам и легко целовал. Так уж вышло, что только сейчас ему предоставилась такая возможность. — Все хорошо, — теперь уже точно. Иглы сухой травы, пряжа пушистых лугов смешивались за огромным окном. Там в нескончаемом телешоу под смешным названием «жизнь» солнце зевающе падало на бок и птицы уносили последние его лучи на своих черных спинах, люди там возвращались домой и по дороге проезжал последний автобус. В окно невзначай ударил сухой листик, он будто бы намекнул, что парням пора бы ложиться спать. Завтра им уезжать в свои каменные джунгли. И Чимин, забираясь под скрипучее одеяло, выдыхает: — Я так не хочу…туда возвращаться, — для него самого это становится открытием. Он свыкся с замкнутым кругом событий в их необъятном городе. Но эта домашняя ласка лесных дебрей приручила Чимина заново. — Почему? — Чонгук залезал в кровать следом. Он как раз допивал кофе, который сделал для Чимина. Оказалось, что теперь тот предпочитает чай. — Там так пыльно и эта чертова работа! — Чимин с ненавистью хмурит брови. Он прячется под одеяло по нос и тяжело выдыхает. Походит на милого щенка. Его волосы раскиданы по подушке, а он сам жмется к ней щекой, пытается с головой уйти в расслабление. Но беспокойство не отпускает его сердца. Чонгук выключает ночник у кровати. В комнате становится темнее. Сероватые занавески немного пропускают свет тухнущего заката, но сверчки уже кличут звездное небо, а за ним тьму. Вот-вот зажгутся редкие фонари. — Только поэтому? — Гук ложится рядом и сияние его глаз не передает никакого подтекста. Но Чимин будто бы слышит что-то скрытное меж этих слов и озадаченно хлопает ресницами в полном молчании. Чонгук смотрит на него мучительно долго, будто бы почти не моргая, и так издевательски искренне улыбается. Его темные глаза блестят открытостью души в темноте. Чимин слышит скрип велосипедных колес за окном. И навязчивое «дзинь» стального звоночка ударяет по ушам. Кажется, ударяет так сильно, что Чимин приподнимается, а потом не удерживается перед соблазном склониться к ровным скулам, уставшим глазам, влажным губам. А потом он замирает. Так близко к его лицу, что чувствует, как теплое дыхание врезается в его губы. Чон неторопливо моргает, пьяно улыбается. Он нежно касается пальцами чиминовой ватной щеки и сводит ладонь к подбородку. — Ну, и… — Чимин отводит взгляд от неловкости. Назад ринуться не может. И не особо хочет. Да, неизвестность пугает. Но Чонгук привлекает. — Ты будешь там один, — помогает Чонгук. В этом большом-большом рое они будут разделены бетонными стенами, общественным мнением, отсутствием времени. Тут они свободны. Тут Чонгук еще может подаваться навстречу его незащищенным, заранее обреченным на подчиненность, губам. Он еще может ронять его не слишком тяжелое тело на себя. Еще может поддаваться своим соблазнам. Чимин был его соблазном с самого начала. И дыхание Чонгука сбивалось, когда он смотрел на него. А сейчас, когда он льнул к его губам после такого мучительно-долгого перерыва, то задыхался в смешанных чувствах. Чимин тоже задыхался, но в совершенно новых и странных ощущениях. Они не пугали, ведь когда-то были испытаны, но Чимин не помнил ничего в подробностях, и его руки сгибались в локтях от слабости, которая нахлынула на него с новой волной мурашек. Руки Чонгука гуляли по теплой чиминовой спине, и Чимин замирал в ожидании чего-то. Он прогибался в спине и клал щеку на мягкие волосы Чонгука, когда как тот позволял себе целовать его шею. Так нежно и тихо, что Чимину казалось, будто бы его убаюкивают. Так успокаивающе Чон касался его кожи, так спокойно выдыхал в его ключицы. Чимин начинал осознавать, что его любимой колыбелью является сцепление теплых рук и добрые слова типа: — Тебе не страшно? — Чонгук просто боится навредить, спугнуть, может быть он слишком спешит. И он остановится, если его попросят, потому что не является насильником. Он насильственен только по отношению к себе самому. Вот такая странная психология. Но психология Чимина и вовсе трескается, подобно разбитому стеклу, по которому идут в тяжелых ботинках. Осколки воспоминаний складываются в куски, и хруста становится меньше, но основной картинки он все еще не видит. Поэтому он осторожно наклоняет голову в сторону Чона, чтобы взглянуть в его, наверное, бесстыжие глаза. Какого же было его удивление, когда заместо пошлости он увидел, как мягкие ресницы прикрывают налипшую нежность. Чимин понял, что не может сдержать улыбки, и рука его как бы побуждающе легла на торс Чона. Он скользнул ладонью вверх, добравшись до щеки, уложил большой палец поверх чонгуковых губ. Он чувствовал влажность и мягкость его верхней губы и сам для себя подчеркнул, что не чувствует отвращения, растерянности, злости или испуганности. — Если уж так посмотреть…то тебе стоит бояться, — и когда Чимин набирается смелости вжаться в его губы, то чувствует, как губы Чонгука растягиваются в улыбке. Чимин изменился. Но Чонгуку это нравилось, и, быть может, в нового Чимина он влюблялся сильнее.