Сакральное

«Боль ослепляет», — говорили страдающие. И она перестала видеть.

      — Джинни, как я выгляжу? — голос у девушки совершенно спокойный, но вот слабую дрожь в руках не скрывают ни длинные рукава, ни плотные перчатки.       Рыжеволосая глядит на подругу со смесью жалости и восхищения: тощая, бледная, глаза спрятаны под солнцезащитными очками, тело — под тёмной мантией. Но в то же время в этой перекалеченной девчонке чувствуется какая-то невероятная внутренняя сила, которую не сумела погасить ни война, ни смерть, ни безумие.       — Ты прекрасна, Герми, ты всегда прекрасна. — в словах лжи ни на йоту, потому что для неё Гермиона всегда была синонимом слова «совершенство». — Кстати, что делаем с Цером? Он с нами или сегодня дома отдыхает?       Огромный чёрный пёс, едва заслышав своё имя, тут же поднимается с насиженного места и бежит к хозяйке. Грейнджер мягко зарывается в короткую шерсть тонкими пальцами, а на губах у неё проступает нежная улыбка.       — С нами, конечно, как же мы оставим такое чудо? — девушка ласково целует друга во влажный нос. — Тем более, Гарри говорил, что Цери черненький, так что по дресс-коду мы проходим!       Бывшая гриффиндорка заливисто смеётся над своей же шуткой. Юмор у неё подстать окрасу собаки.       — Ну зачем ты так? — устало и немного с обидой.       А в ответ лишь остатки улыбки и нелепое пожатие костлявыми плечами, мол, не вини меня, и так тошно.       А Джинни все равно винит, потому что жалость намного хуже раздражения. И чтобы скрыть промелькнувшее было в глазах сочувствие, спешит в прихожую за поводком для пса. И получает в спину:       — Что ж поделать, если я ненавижу этот чертов праздник! — в крике подруги столько боли, что хоть ножом по коже полосни — не заглушит. — Можно я всё-таки не пойду, Джин, пожалуйста?       Вокруг творится полная вакханалия. Но ей уже все равно. Кажется, боль — единственное, что девчонка способна чувствовать… но почему же тогда тело так предательски реагирует на прикосновения ледяных пальцев к распалённым щекам?       Всего мгновение и боль уходит.       Оставляя место неподдельному ужасу… когда полуразрушенный зал наполняется звуками сумасшедшего хохота, переходящего в задушенные всхлипы…       «Можно, девочка, только перестань выть по ночам, оплакивая себя и ушедших» — хочет прошептать, но вместо этого бьёт пощёчиной:       — Накинь шарф, май нынче выдался прохладный…

«Безумие душит», — стонали умалишённые. И он разучился дышать.

      — Малфой, ты там скоро? Если из-за тебя мы опоздаем, кто-то лишится всех своих белобрысых волос! — разрезает тишину заглушенный массивной дубовой дверью голос гриффиндорца. — Жду две минуты и применяю палочку!       Драко спешно накидывает пальто, попутно поправляя трубки под рубашкой. Последний взгляд в пыльное зеркало — можно выходить.       — Поттер, ради всего святого, ты можешь хотя бы сегодня вести себя прилично? — блондин насмешливо смотрит на друга сверху-вниз, возвышаясь на ступенях просторного крыльца.       Птица, едва примостившаяся на парапете, испуганно взмывает ввысь, гонимая громогласным хохотом гриффиндорца.       — Ради всего святого? Малфой, ты случайно не забыл, с кем разговариваешь? — в изумрудных глазах черти зажигают свои котлы.       Ему вторят бесы ледяных омутов.       — А ты? — не ухмылка — оскал. — Смотри, Поттер, не разбуди лихо ненароком.       — Нет уж, спасибо, оставлю это Гермионе. — звук её имени — словно ушат ледяной воды. Брюнет уже жалеет о неудачной шутке, наблюдая за переменами на лице друга.       В пылу войны уже не различить, где свои, а где чужие, — заклятие ножом режет по лицу девочки, фарфоровой куклой разбившейся на мраморном и уже запятнанном кровью полу.       Она везде. На стенах, на руках, на мантии… по венам. Заполняет лёгкие, сердце, душу. Переполняет болью.       Он бросается к девушке, как только понимает, что именно натворил.       Но стоит ей поднять на парня опустевшие глазницы, как что-то в его мозгу щёлкает…       Кислород перестаёт поступать в легкие, или легкие отказываются его принимать. Окаменевшими пальцами по кнопкам. Аппарат пищит, но лучше не становится.       — Дыши, придурок, я же просто пошутил! — хватает за плечи, встряхивает. На лице сожаление вперемешку с испугом. Вкалывает стимулятор, шепчет заклинания. — Помогло?       — Да. — Нет.       Молчание. Один пытается прийти в себя, второй не выдерживает:       — Ты должен быть готов с ней встретиться, прошло уже много времени с… — запинается. — С тех пор.       Драко хочется сорвать с себя всю чужеродную хрень, что помогает не сдохнуть в ту же минуту, и задохнуться собственными чувствами.       Потому что в памяти ещё живы её испуганный вдох и его окровавленные руки…

«Война ломает», — рыдали выжившие. И она подкосилась.

— Может стоило аппарировать? — Гермиона аккуратно ступает перед собой, судорожно сжимая поводок.       Её собеседница сперва качает головой, не подумав, но тут же исправляется:       — Всё в порядке.       Джинни никогда не берёт такси и не пользуются летучим порохом в этот день. Добирается своими силами. Тем более от квартиры Грейнджер до парка и вовсе минут десять пешком.       — Джин, ты как, не устала? — ей смешно, пытается проявить участие и заботу, хотя самой бы помощь не помешала. — Можем немного передохнуть если хочешь.       — Всё в порядке, — повторяет Уизли уже более настойчиво и сильнее бьёт по колёсам, ускоряясь. — За меня не переживай.       А Гермиона всё равно переживает. Непонятно, что у них там с Гарри произошло, но гриффиндорка точно знает, что не только она боится сегодняшней встречи. Её так и подмывает задать ужасно бестактный вопрос по поводу растоптанных чувств, но в памяти всё ещё живы собственные переживания по этому поводу, и делать больно подруге тем же образом она не спешит.       Огромные колонны подкашиваются после нескольких сильнейших взрывов, стены старинного замка не выдерживают напора пожирателей и обрушиваются.       — Малфой, твою же мать, ты что натворил! — рыжеволосая девчонка со всех ног бежит к умирающей подруге с другого конца большого зала. — Отойди от неё, псих!       Ей остаётся каких-то жалких пару метров, когда со страшным звуком обваливается потолок, прижимая к каменному полу хрупкое тело.       Не вовремя обернувшийся Малфой не успевает ничего сделать, когда осколок разбившейся люстры врезается ему прямо в шею, пронзая тонкую кожу…       Но поговорить об этом всё же стоит:       — Так здорово, что мы наконец-то все встретимся, сколько уже прошло? Лет десять? — улыбаться сложно, но она справляется на все сто.       Джинни поддерживает этот жалкий блеф, отзеркаливая:       — Да, милая, ровно десять. — усмехается. — Десять долгих мучительных лет постоянного напоминания выжившим о том страшном дне.

«Смерть близко», — шептали мёртвые. И он стоял за их спинами.

      Они с Малфоем уже почти ступают на площадь, когда их нагоняют девчонки.       Страшно смотреть: одна бледная, тощая, с тёмными очками и собакой-поводырём, вторая на коляске и с потухшими голубыми глазами. Если бы в ту страшную ночь ему кто-то сказал, что спустя много лет они встретятся именно так — не поверил бы.       Гарри и Волдеморт кружат по Большому залу, не замечая творящегося вокруг безумия. Они так увлечены диалогом, что им уже совершенно плевать на обращённые к ним сотни взглядов полуживых магов.       — Ты сегодня умрёшь, Гарри Поттер. — змеёй шипит Тёмный лорд и делает очередной хищный выброс в его сторону.       — Только с тобой, Том, только с тобой.       Заклятия срываются с губ врагов почти одновременно.       И бездыханные тела оседают на холодный пол Большого зала точно также…       — Милые дамы, я приятно удивлён нашей встречей. — как бы блондин не пытался скрыть в голосе неловкость, та мрачной тенью тянется за каждым произнесенным словом.       — Не болтай, хорёк, ты ведь сам прекрасно знаешь, зачем мы здесь. — младшая Уизли смешно морщит носик и первая протягивает руки к старому приятелю.       Тот, не раздумывая, утягивает её в объятия, незаметно поправляя абсолютно не подходящий ему шарф.       — Привет. — то ли шепчет, то ли хрипит вторая волшебница. — Рада вас видеть.       Последнее слово так и остаётся висеть в воздухе напряженной тишиной, пока Гарри наконец не решается её нарушить:       — Ну что ж, раз все в сборе, давайте не будем заставлять людей ждать.

«Победителей не судят», — кричали проигравшие. И он осудил себя сам

      — Сегодня мы собрались здесь не только, чтобы почтить память героев, что десять лет назад так рьяно сражались за светлое будущее! — провозглашает Рон, облачённый в мантию цвета спелой виктории. — Мы все пришли на эту площадь, чтобы помянуть тех, кто тенью следовал за нами все эти годы!       Толпа молчит, а за их спинами уже проявляются знакомые силуэты.       — Мы помним о вас. Мы благодарны вам. — кричит с трибуны теперь уже самый младший из Уизли, обращаясь к тем, кого он так и не смог отпустить… но время пришло: — И мы даруем вам вечный покой!       Сверкает молния, освещая белоснежные лица.       — Моя первая любовь, мой бывший враг, моя единственная сестра и мой лучший друг. — голос срывается, а глаза цвета ясного неба застилаются непрошеными слезами. — Мы все перед вами в огромном долгу за то, что вы когда-то сделали…       Рон хоронит друзей один. Без помощи магии. Копает лопатой влажную от дождя и слёз землю, переносит искалеченные тела, ставит памятники.       И ещё много месяцев приходит на кладбище с четырьмя разными букетами.       — … но мы его отплатили сполна, хватит нас мучать!       Восковые улыбки застывают на изувеченных лицах, ежегодные крики и стоны, так и не достигнув своего апогея, затихают.       Люди боятся шелохнуться, глядя во все глаза на своё проклятие.       — Мы просим вас, — запинается. — Я прошу вас — уходите.       Собравшиеся на площади вторят своему лидеру.       — Цербер. — пёс с готовностью вырывается из рук Гермионы и бежит к истинному хозяину, по пути отращивая ещё две головы. — Веди нас домой…       И Смерть учтиво улыбается своему лучшему другу, получая благодарный поклон настоящей Победы…