ты — моя самая заразительная привычка

      За четвертым апреля числились розово-белые, голубые и синие, сиренево-серые лепестки дерева, кружащиеся над головами, камнями и водами.       Цветы, приносящие Маринетт, Нуару, новую пачку моментов и красоту в волосах.       Маринетт, как девочка, запрыгивала на подставленную широкую спину, хваталась за чужие плечи и смеялась ветру в лицо. Нуар же улыбался тёплому солнцу за спиной: и в небе, и чуть ниже.       Простые девочка и мальчик, влюблённые до одури и сумасшедшие от центра весны, шипели счастьем, и он уже почти не чувствовал крыши. Когда зеленое вдруг заменяло оранжевое и серое, они опускались на прогретую утром четвертого землю и топали по невысокой траве.       Герой держал ее за руку, перекатывая хрупкие пальцы в своих, в перчатках, затупляющие чувствительность, но не чувства.       На светлую макушку падали пряные кругляшки, и Маринетт причмокивала губами, смахивая их по привычке. Нуар улыбался ей и, хватая сильнее, бежал вперед, сажал под раскидистое дерево и смеялся. Было красиво. Вот так сидеть под искушающей цветами сакурой.       Маринетт раскидывала руки, хихикала с юношей и опускала подбородок на сложенные коленки, жмурясь падающей на веки весне. Он наклонялся и целовал, чихая на упавшие на нос листья.       сейчас можно. четвертый день четвертого месяца живых существ.       Деревья шелестели и жужжали своими соседями, насекомыми. Вода в ручьях и озерцах плескалась рыбьими хвостами и крыльями лебедей.       Маринетт дула на спадающую на лоб чёлку, тянула Нуара на себя и целовала тоже. Под сакурой.       И это было просто, по-настоящему и можно, потому что так было всегда. Залетевшая розово-белыми, голубыми и синими, сиренево-серыми лепестками привычка.       От которой они не могут избавиться, не желают.