ты — моя самая заразительная привычка

      Шестым числом июня прикрывались белесые ночи с синими пятнами и кривыми кляксами-звездами.       В июне ночи были короткими, плетущиеся сквозь надрывные выдохи и бешеный пульс; остаточно яркими, укатывающимися в туманное небытие с переплетенными пальцами и красивыми синими венами на голых запястьях, прижатых друг к другу; головокружительными, крякающимися в страшные мурашки на затылке и в пульсацию в пятках. Короткими и особыми.       Для Маринетт. И Нуара.       Получите и распишитесь, все для вас.       Солнце долго скатывалось по дуге и падало за горизонт, заботливо лучилось и слепило розовые лица, и Маринетт большего и не требовала.       С широко распахнутыми глазами она старательно ловила пальцами чужой пульс, глотала пустой воздух и надрывала шею, нагревая свои теплом дерево кривой скамьи под самым куполом неба.       Нуар гладил ее плечи, натягивал плед выше каждый раз, когда тот спадал, и невзначай трогал укрытыми спандексом пальцами, дышал в мягкую скулу и любовался небом тоже — только в ее глазах. И Маринетт щурилась, хихикала и отворачивалась к своим блеклым звездам, а Нуар довольно любовался ее профилем.       Ему нравилось засиживать самую простую скамью на набережной рядом с маленькой-большой девочкой Дюпэн-Чэн, нравилось от рассвета до заката наблюдать это странное солнце и нравилось, просто нравилось (нравилась) Маринетт, конечно, того месяца.       шестого числа шестого месяца «нравилось» равно «любил всегда».       Ей нравилось искать звезды на светлом полотне без созвездий, потому что он был рядом. Ей нравилось.       Маринетт любила всегда эти короткие покоцанные чьим-то беспокойством ночи на фоне собственной безмятежности и эти длинные дни в волнах разных эмоций.       Ведь это самое настоящее, человеческое и личное: вдвоем, в ночи, на скамье перед Сеной, — самое их, с парой шестерок на календаре.       Самое правильное. Потому что привычка.       От которой они не могут избавиться, не желают.