Четверо похорон и еще одни похороны (в перспективе)

— Ты близко его знал? — спросила мать. Она по-прежнему воспринимала квартиру чужой и сидела на краю дивана, как в гостях, словно в дверях с минуты на минуту могли появиться хозяева. — Не очень. Видел несколько раз. — Тогда зачем ты туда идешь? Чужое горе, чужие слезы. Похороны — это возможность попрощаться с покойным. — Или встретиться с живыми. Похороны не особенно приятный, но удобный повод пообщаться, особенно для тех, у кого есть разногласия, — объяснил Рауль. — Смерть примиряет всех. — У тебя с кем-то разногласия? — заметно напряглась мать. — Нет, конечно. Но я должен там быть. — Левон так сказал? — Нет. Не Левон, — тоном, пресекающим возможность продолжения темы, отрезал Рауль. Его позвал Усик. Позвонил лично, а не передал через помощников. Это могло оказаться хорошим знаком — свидетельством доверия и расположения, а могло обернуться очень плохим — подозрениями или желанием осадить. Во втором случае опасаться стоило не самих похорон, а того, что последует за ними, но и на самой встрече стоило быть настороже. Все должно было пройти идеально. — Я приеду с братом, можно? — попросил Рауль. — С Эмилем? — усмехнувшись, вспомнил Усик. — Шотландским горцем? — Это была глупая, детская выходка. За прошедшие два года он сильно изменился. — Семья должна держаться вместе, это правильно, — уклончиво сказал Усик, — не важно, какие внутри отношения… Твой дядя все так же недолюбливает его? — Я бы так не сказал, — ирония подобранного выражения заставила Рауля покривиться. — Он всегда относился к Эмилю строже, потому что сильно за него переживал. Но теперь поводов для беспокойства нет. Эмиль повзрослел и успокоился. Дядя не будет возражать, если он приедет. — Хорошо, — сказал Усик, — если так. Я тоже не против. Пусть приезжает. Мать критически оглядела рубашку и костюм на вешалке. — У тебя есть утюг? Достань. Про гладильную доску я даже не спрашиваю. — Я не так часто хожу на похороны, чтобы она мне была нужна. — Ты зря не носишь костюмы. Они тебе идут. Спорить с ней было бесполезно, Рауль знал. Рубашка и пиджак перекочевали с плечиков на спинку стула. Мать расстелила покрывало на столе, принесла из кухни стакан с водой, набрав в рот, по-старинке спрыснула ткань. — Твоя девушка могла бы погладить тебе костюм. Или она считает это ниже своего достоинства? — Моя девушка? — осторожно переспросил Рауль. — Я видела ее. Месяца два назад. Столкнулась с ней в подъезде, когда приходила к тебе, — сказала мать, старательно разглаживая невидимую никому, кроме нее, помятость на рукаве. — Ты тогда вернулся позже, и мне еще пришлось ждать. — Да, я помню. Ты приехала раньше, чем мы договаривались, — сказал Рауль. — Значит, ты увидела выходящую из моего подъезда девушку и решила… — Нет, — перебила мать. Она выпрямилась, поставила утюг на попа. — Решила я в другой раз. Когда увидела ее же выходящей из твоей машины. На прошлой неделе, в центре. Случайно. Я не следила. — Не сомневаюсь. А машина точно была моя? Мать усмехнулась. Рауль внутренне поморщился. — Собираешься сообщить мне, что у тебя ее угнали? — мать снова взялась за утюг.— Хорошо. Я опишу девушку. Совсем молоденькая. Довольно высокая, крепкая. Русская — светлые волосы, светлые глаза. Немного вызывающе одета, на мой вкус, немного вульгарно накрашена, но кто я, чтобы осуждать? Узнаешь?.. — Рауль промолчал. — Не пойми меня неверно, Рауль. Я не лезу в твою личную жизнь. — Правда? — Правда. Просто… У нее есть ключи от твоей квартиры, она водит твою машину. Это же что-то значит, да? Что-то серьезное? Рауль пожал плечами. — Когда у меня будет что-то серьезное, ты об этом узнаешь. По-моему, достаточно, — кивнул он на рубашку. — Я не был так идеален даже на похоронах отца. Что-то во взгляде матери вспыхнуло и потухло. Она убрала на плечики рубашку и положила на стол пиджак. Перед уходом она по старой привычке поцеловала его в лоб. Раулю пришлось нагнуться. — Она завязывает мне галстук, — сказал он. — Чтобы ты не думала, что ей совсем плевать. — Передай ей, что она достаточно красива, чтобы не портить себя излишком косметики. Рауль улыбнулся. Шторы-блэкаут в спальне остались от прошлой хозяйки, Рауль вряд ли купил бы себе такие сам, но оценил по факту: ему нравилась полутьма, которую они создавали в любое время суток. Он толкнул дверь и остановился, прислонившись головой к косяку. — Я слышал, — оторвался от планшета Эмка. — Выкину яркую помаду и начну носить оверсайз, чтобы понравиться твоей маме. Когда она в следующий раз будет случайно проходить или проезжать мимо. Рауль не ответил. Эмка отложил планшет на тумбу и сел на кровати по-турецки. Острые коленки длинных ног раскинулись в стороны и чуть-чуть вверх. Волосы, обычно спадающие на глаза, сейчас были стянуты в короткий пучок и открывали лицо — широкоскулое и чистое. — Выглядит, будто я специально нарываюсь, да? — спросил он. — Но это не так. Я делал все, как ты сказал. Ты сказал не выходить из собственного дома в женском. И я не выходил. — Ты выходил из моего. Конечно. Именно это я и имел в виду. — Откуда мне было знать, что твоя мать приедет так рано? Я не мог этого предвидеть. Я спрашивал у тебя разрешения взять машину, пока моя в ремонте. И ты мне разрешил. Я должен был почувствовать сердцем, что твоя мать где-то рядом? Рауль молчал. — Я стараюсь, правда. Кажется, что нет, но я стараюсь, только… — Эмка задумался, но потом тряхнул головой и не договорил фразу. — Что «только»? Эмка вздохнул. — Зачем мне куча красивых шмоток в гардеробе, если их нельзя надеть? Зачем мне хорошо выглядеть, если в образе никуда нельзя пойти? Мне недостаточно инстаграма. Когда мне жить, Рауль? Я как будто под домашним арестом, с браслетом на ноге, и могу только смотреть, как жизнь идет мимо где-то у других, за окном. Я все понимаю и ни о чем тебя не прошу. Но мы так ни разу нигде и не были вместе. — Хорошо, сходим. — Куда? На похороны? — Ну, мероприятие повеселее многих, как на мой вкус. — Завтра мне исполнится тридцать, и я перестану тебя заводить… — Тебе двадцать один. Эмка отмахнулся, не слушая: — А послезавтра стукнет сороковник, и я превращусь в стремного стареющего фрика, ты наконец устыдишься и сдашь меня в дурку, — он поднял руки, останавливая возможные возражения, хотя Рауль возражать не собирался, — прости: в платную клинику с коврами, картинами и пятиразовым питанием, конечно же, ведь ты охуенно добрый. — Ну, до этого времени у тебя будет не один шанс накормить меня чем-нибудь из своего меню. Эмка на секунду замер с открытым ртом и все еще поднятыми руками. — Дурак, — проглотив заготовленную фразу, сказал он. Рауль подошел и опустился на край постели, положил руку ему на плечо, погладил ключицу большим пальцем. Эмка потерся о его предплечье щекой и повторил: — Дурак. — Не стоит драматизировать, — успокаивающе сказал Рауль. — Мы оба вряд ли доживем до сорока. Он потянулся и коснулся его губ своими. Ненастойчиво, только слегка мазнув. Отстранился, подождал, прижался снова, чуть сильнее. Получилось упруго и мягко. Ресницы Эмки дрогнули и шторкой опустились вниз. — Не говори так больше, — попросил он. — Я бы не смог. Скорее бы сам наелся… Я до смерти боюсь тебя потерять. — Что бы ты ни сделал, ты меня не потеряешь, — сказал Рауль. — Ты моя семья. Рауль приоткрыл рот и тронул его влажно, лизнул по щели между губами, сунулся внутрь, до гладкой зубной эмали. На следующем заходе Эмка впустил его в себя, слабо шевельнул языком в ответ, склонил голову набок, подстраиваясь — губы у него были солоновато-сладкие и теплые. Рауль небольно прикусил нижнюю — раз, другой, третий: ему безотчетно нравилось, когда, припухшая от поцелуев или минета, она становилась ярче и больше верхней, вздернутой к носу, с фигурно очерченным контуром и ямочкой. Он отодвинулся и посмотрел. Вспомнил, как то же самое выглядело в алом цвете. В цвете сливы. Покрытое перламутрово-розовым. — Не выкидывай помаду, — посоветовал он. — Тебе идет. Он прикусил и верхнюю тоже — для симметрии. Эмка выдохнул в голос и, отпущенный, тут же потянулся следом за ним сам. Рауль любил целовать волнами, с откатом, находя в неспешности набегов ленивое удовольствие. Он ловил губами то высунутый Эмкин язык, то край его рта, то выпуклость под острыми уголками, снова углублял контакт, лизал ребристое нёбо, задевал уздечку, проводил между щекой и зубами. Внутри было горячо и скользко. В тишине мокрый, чмокающий звук казался возбуждающе-непристойным. Эмка не вытерпел первым — обвил Рауля за шею руками, перекинул колено через его бедра, сел к нему на колени, притерся телом к телу и, получив возможность контроля, вжался ртом в его рот, не позволяя выйти из поцелуя. Поддев пальцами резинку, Рауль приспустил ему трусы, завел руки снизу и от души стиснул ягодицы. Нащупал и обвел указательным пальцем вход. Задохнувшись, Эмка со всхлипом разорвал засос, откинул голову назад и выпрямился. Одной рукой Рауль придержал его за поясницу, а другой освободил от повлажневшей ткани его торчащий головкой к потолку член, который тут же резиново шлепнул Эмку по животу. Эмка больно вцепился Раулю в плечи, тяжело задышал в попытках избавить его от футболки. Перекрученный трикотаж стал помехой на долгих полминуты. Рауль еле выпутался из рукавов и узкого ворота. Обнял Эмку за талию. Выступившая на его конце капля размазалась по коже у солнечного сплетения. Ствол плотно зажало между двумя телами, Эмка непроизвольно двинул бедрами — потом еще раз и еще, головка заскользила от ребер вверх и обратно. Рауль поцеловал его в грудь, втянул в рот сосок, вызвав у Эмки короткий охающий стон, проехался губами по ключице, ткнулся носом в яремную впадину. От Эмки слабо пахло вчерашним парфюмом и ярко — разгоряченной, повлажневшей кожей. Все так же удерживая его от падения, Рауль немного ослабил объятие, позволив телу в руках качнуться назад, перехватил под задницей, нагнулся и щедро, со слюной лизнул конец от уздечки вверх. Эмка вздрогнул, привстал на коленях повыше, забывшись, жадно потянул его к себе за затылок, и Рауль поддался. Принял в рот сколько вошло, покрутил головой, прижимая ствол языком к небу, и с чавкающим, поцелуйным звуком выпустил изо рта. Эмку затрясло в его руках. Отработанным приемом Рауль откинулся на спину, увлекая его за собой, и сразу же силой инерции перекатил вниз, под себя, ближе к подушкам. Подмял, впопыхах неуклюже расстегнул ширинку опостылевших, сдавивших и пережавших все, что можно и нельзя, джинсов, привычно вскинул его бедро на свое плечо. Пока он сосал, Эмка перебирал, то сжимая между пальцев, то отпуская, его короткие волосы и гладил его ступней по пояснице. — Под подушкой, — вовремя поймав момент, напомнил он. Руки дрожали и плохо слушались от напряжения. Страх перегореть и не справиться лампой накаливания вспыхнул в мозгу, и Рауль чертыхнулся. Вечное стремление соответствовать чему-то неясному и воображаемое соперничество изматывало — пора было перестать загоняться, но он не знал как. — Поменяемся? — угадал за него Эмка. — Я уже втянулся и теперь люблю это. Он ловко вывернулся из-под него и встал в коленно-локтевую, широко расставив колени. — Так? — Почти, — сказал Рауль. Он взял его правое запястье и осторожно завел за спину, потом еще более аккуратно проделал то же со вторым, утыкая Эмку щекой в подушку и сводя его кисти вместе. Эмка сам сцепил пальцы в замок. — Годно, — оценил он. — Ловлю себя на том, что самому уже интересно, закончится ли дело ебаной свадьбой. Рауль вставил ему, и он заткнулся, но не пикнул. Рауль стиснул зубы и застыл, чтобы дать ему время привыкнуть. «Я без тебя сдохну», — хотел сказать он, но, медленно вдохнув и выдохнув через нос, сказал: — По-моему, похороны гораздо лучше украшают некоторые сюжеты. Левон кивнул ему, отзывая в сторону, и, когда Рауль отошел, неприятно стиснул его плечо в пальцах. — На кой ты его сюда приволок? — спросил он еле слышно, придвигаясь ближе. Рауль поморщился: его обдало перекисшим винным запахом и потом. Левон сильно сдал в последнее время, подумал он, а значит, они ничего не теряли. Зарубцевавшаяся ненависть откликнулась фантомным тупым скрежетом внутри. Он демонстративно посмотрел на сжимавшую его плечо кисть Левона, и тот нехотя убрал руку. — Усик был не против. — Это понятно. Я спросил: зачем? — прошипел Левон. — Ты ведь не собираешься посадить его за один стол с людьми? Вас обоих размажут, если узнают. Ты забываешься. — Узнают что? — холодно уточнил Рауль. — Всё, — почти беззвучно, одними губами ответил Левон, но распространяться дальше не стал. — Ты слишком много на себя берешь. Это плохо кончится. Рауль пожал плечами. — Усик тоже так считает? — поинтересовался он. — Кто еще? Или только ты? — Мне плевать на то, что считает… Усик или кто-то еще, — он произнес начало громче, чем стоило, но вовремя осекся и перед тем, как произнести имя, оглянулся украдкой. За секунду его лицо мгновенно изменилось. В суженных от злобы глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, по инерции договаривая фразу, он сбился, голос у него дрогнул, сбившись на шепот. Он сглотнул и облизал сухие губы. — Миля, — хрипло произнес он. Рауль повернул голову. В узком проходе коридора, ведущего в приватные переговорно-банкетные залы стоял Эмиль. — Здравствуй. Эмка перевел взгляд на Рауля. Тот коротко кивнул. — Привет, — ответил Эмиль. — Дай нам поговорить, — попросил у Рауля Левон. Подождал, болезненно скривился и выдавил: — Пожалуйста. Пять минут. — Эм, — сказал Рауль. — Поищи Алекса, передай, чтобы поторапливался. Минут через пять надо быть в зале. — Окей, — хмыкнул Эмка. — Только он меня пошлет. — Не страшно. Передай. Левон тупо и слепо смотрел вслед уходящему Эмилю, пока тот не скрылся за дверью. — Сука, — почти без выражения, бессильно выругался он. — Нас тоже, наверно, уже ждут, — напомнил Рауль. Левон удержал его за локоть, когда он уже хотел направиться в зал. — Верни мне его, — тихо сказал он. — Зачем он тебе? Ну наиграешься, ну натрахаешься — а что будет дальше? Тебе двадцать пять. Сколько тебе еще не надоест? Еще пара лет — и от тебя потребуют наследников. Твоя мать не оставит тебе выбора, рано или поздно притащит хорошую чистую девочку из «своих» и заставит. В ней железа не меньше, чем было в твоем отце. И куда ты тогда денешь его? Выкинешь на улицу? Нет, конечно, — заводясь и брызгая слюной, горячился Левон, — он же твоя семья. Он же твоя собственность! Запрешь в одиночную клетку? Как Артур Марину? Ты угробишь его даже раньше, чем брат жену. Он выглядел жалко. Поседевшая длинная прядь с макушки сально упала ему на лоб, и Левон пятерней загладил ее обратно. Лицо его покраснело. На верхней губе выступили капли. Манжеты белой рубашки были заметно несвежими. — Ты не сможешь его защитить. — А от кого, скажи, пожалуйста, мне его нужно защищать? — спросил Рауль. — От всех, — он посмотрел в глаза Раулю и, угадав, что стоит за его отчуждением, помотал головой. — Считаешь, что я монстр и моральный урод? Но это не так. Я не сделал ему ничего плохого, не причинил ему зла, не приносил боли. Я только утешал его, заботился о нем, я хотел, чтоб ему было хорошо. Может быть, я лучшее, что у него было. Рауль сдержал дрожь омерзения. — Если все так, почему ты вынужден просить его обратно у меня? Хлопнула дверь входа. Алекс остановился, заметив их. — Мы уже идем, — сказал Рауль. Но Алекс ждал ответа от Левона. Тот отступил и развернулся к нему. — Да, мы сейчас. Он привел себя в порядок, одернул полы пиджака, достал смятый платок из кармана, отер лицо и лоб. За спиной Алекса показались Комс, Таиров и еще несколько человек с ними. Зазвучали громкие приветствия. Рауль улыбнулся, протягивая руку. Его хлопали по плечу, приобнимая, кто-то обменивался рукопожатиями с Левоном. Алекс прошел в зал. За спинами гостей в приветственной суете проскользнул туда же и Эмиль. Рауль ободряюще ему подмигнул. Левон задержался, пропуская других вперед, вероятно, не веря, что разговор окончен, и на что-то еще надеясь. Рауль мог свободно идти, но все же подождал, когда они останутся перед дверью вдвоем. — Не отдашь? — Ты даже о себе не можешь позаботиться, — сказал он. — И даже себя вряд ли сможешь защитить. Левон обжег его люто ненавидящим, но совершенно беспомощным взглядом. Эмиль сидел очень далеко, в другом углу зала, фактически за отдельным столом, вместе с чьей-то охраной и парой малозначительных людей, которых Рауль не встречал ни разу. Когда дверь выбили «маски» с автоматами, Рауль отметил, что оторопь на его лице выглядела вполне искренней. Он первым вопросительно посмотрел на Усика — стараясь не переиграть и естественно показать ровно то, что чувствовал бы, случись такое внезапно: некоторую неуверенность, но без страха — и успел поймать мгновенный и хваткий, очень внимательный взгляд, которым тот окинул присутствующих в зале, но на Рауле он не задержался. Усик вернулся к нему позже — ответил мягким, успокаивающим кивком, в котором не было ничего от сомнения или подозрения. Рауль выдохнул и так же кивнул Эмке. — Документики приготовьте, пожалуйста, — на фоне здоровенных омоновцев невысокий с полусонным взглядом следователь казался фигурой почти комической. — Что вы за люди, — брезгливо покачал головой Усик. — Такой день портить. Мы тут собрались помянуть друга, тихо, спокойно. У нас траур. — Работа такая, — мент с подчеркнутым интересом заглянул в поданный паспорт, — Усик Хоренович. Сами не рады. К стеночке пройдите, будьте так добры. Рауль достал паспорт из внутреннего кармана и поднялся сам, не дожидаясь подхода омоновца. Эмиль у своего места уже упирался в стену ладонями, расставив на ширину плеч ноги. — Спасибо большое, — издевательски сказал ему следак. Оперативник грубовато обхлопал его по корпусу, провел по ногам, развернул лицом и обратно — Рауля покоробило, он терпеть не мог чужих прикосновений. — Оперативно-розыскное мероприятьице у нас проходит, — пояснил следователь, когда всех обыскали и собрали паспорта, — сейчас всех проверим быстренько, на вопросики наши поотвечаете и продолжите: хоть траур, хоть веселье. Прошу понимания, уважаемые. Автоматчики рассредоточились по залу. Несколько человек в костюмах, похожие на клерков, с коленкоровыми планшетами с бланками начали по одному выдергивать для допроса гостей. Перепуганный персонал ресторана выпустили наконец наружу. Пришедшие на поминки возмущенно забормотали, возвращаясь к своим местам. Сидевший недалеко от Рауля Левон уже успел устроиться за столом, когда следователь прицельно повернулся к нему. — Только вот вас, господин Тер-Данилян, сразу скажу, точно придется задержать, — сказал он. — Проедете с нами. Усик оторвался от беседы и остро взглянул в их сторону. — Что еще? — поднял глаза Левон. — Куда? — Заявленьице на вас написано, по базе значится. Странно, что вас раньше не вызвали. Или вы игнорировали? Левон грузно поднялся, со скрежетом сдвигая тяжелый стул, выбрался из-за стола. — Я? — огорошенно спросил он. — Нет. Рауль сделал шаг вперед, и омоновец упреждающе повел автоматом. Эмиль стрельнул с противоположной стороны зала встревоженным взглядом и тоже подошел ближе. Его не остановили. — Какое еще заявление? — щека у Левона дернулась. Лицо его покрылось потом и медленно покраснело. — Деликатное, — неожиданно жестко, хоть и по-прежнему глумливо произнес следователь, полусонная маска на секунду упала с его лица, он криво и презрительно ухмыльнулся, увидев, как Левон едва не споткнулся на этом слове, молча дождался, когда тот подойдет, и снова вернулся в насмешливо-комичный мод: — Статеечка нехорошая, — чуть тише сказал он и что-то показал Левону в бумагах. — При всех будем говорить или пойдем в другое помещеньице? — Какое?.. Что все это значит? — глаза Левона метнулись со следователя к Эмилю, потом к Раулю. Капля пота тронулась с его виска и поползла к щеке. — Что происходит? — громко произнес Рауль. — Это мой дядя. Можно я подойду? Следователь обернулся к нему и жестом остановил омоновца. — Вы племянник? — переспросил он. — Я тоже, — подал голос Эмиль, — тоже его племянник. Что случилось? Левон побелел. Со своего места Рауль видел, что у него мелко дрожат пальцы. — Чудесно, чудесно, — повеселел следак. — Подойдите. Племянников тоже очень даже не вредно было бы опросить. Есть еще племянники господина Тер-Даниляна в этом зале? — Как ваша фамилия, не напомните? — мрачно спросил его Усик. — Конечно, Усик Хoренович. Старший следователь по особо важным делам Иванцов Роман Евгеньевич, — с наигранной услужливостью улыбнулся следак. — Будем знакомы, — с неопределенной угрозой бросил ему Усик. — Не надо, — решительно перебил их общение пришедший в себя Левон, — не надо опрашивать племянников. Они тут ни при чем. — Ну, это не вам решать, но пока мы действительно поговорим только с вами. Рауль стоял совсем рядом — можно было протянуть руку. Левон тяжело, с присвистом дышал, пот катился по его лицу уже градом, губы посинели. — Тебе нельзя нервничать, у тебя сердце, — сказал ему Эмиль. — Ты взял лекарство? — Какое еще лекарство? — казалось, Левон потерял ориентацию в пространстве, его слегка покачивало, он невидяще смотрел перед собой. — Таблетки, которые тебе прописали. — Да, — кивнул он, — они у меня с собой. — Ему нужен врач. Ему плохо, разве вы не видите? — обратился к следователю Эмиль. — Мне не нужен никакой врач! — повысил голос Левон и неожиданно зло посмотрел в сторону Рауля. — Если нужен допрос, я готов. Идемте. Следователь с любопытством наблюдал на ними тремя. Он жестом велел Левону двигаться вперед и в сопровождением омоновца и оперативника в штатском вывел его из зала. — Только не волнуйся, тебе нельзя. Мы сделаем все, что необходимо, — крикнул ему в спину Эмка. — Все будет хорошо, да? — повернулся он к Раулю. — Да, — подтвердил Рауль. — Алекс! — позвал он. Алекс поднял на него глаза. — Ты же знаешь, что делать? Алекс смотрел на него без выражения и молча. — Алекс, — повторил Усик. Тот повернулся, его пустые глаза мгновенно наполнились уважением. — Подойдешь ко мне, когда все закончится. — Хорошо, Усик. Когда все закончилось, Усик подозвал первым Рауля. Приобнял, похлопал по спине. — Успокой брата. И не дергайся сам. Я позабочусь обо всем. Алекс поможет. Если что-то будет нужно от тебя, я позвоню. — Есть кое-что, что тебе надо знать, — нехотя, как бы сомневаясь, сказал Рауль. — Слушаю, — нахмурился Усик. Он действительно слушал: почти склонившись к нему ухом, очень внимательно, не перебивая, не сомневаясь в рассказе и не переспрашивая лишнего. Рауль уже договорил, а он еще минуты три молчал, мрачно покусывая губу. — Что думаешь сам? — наконец скупо спросил он. — Что такая статья — отличный козырь для любого дела, почти джокер. Что это может подставить под удар очень многих. Что я не хочу позора для имени отца, для нас с Эмилем… и для него тоже, потому что… потому что он мой дядя, он член моей семьи и за всю жизнь не сделал мне ничего плохого, — Рауль помотал головой. — А еще у него плохое сердце. Усик положил руку ему на плечо и сжал в поддержке. — Никакого позора для твоей семьи я не допущу. Я был другом твоего отца и обещал ему присматривать за тобой и твоим братом, случись что. Ты славный мальчик. Правильный. Хорошо, что ты мне все сказал. Рауль поднял голову и посмотрел на него. — Пока мы не знаем имени заявителя, я ничего не могу сделать. Надо будет передать Левону с адвокатом, что мы сделаем все возможное, чтобы статья нигде не прозвучала. В конце концов оговор никто не отменял. А узнаем, кто его обвиняет, можно будет поработать с отзывом заявления. Эмиля Рауль нашел у оставленного всеми ресторана. Он сидел на широком низком подоконнике у входа, опустив голову и свесив кисти рук между коленями. Он ничего не спросил, без слов поплелся за Раулем к машине. Сел рядом. Ехал очень тихо, не шевелясь и не меняя позы: виском к боковому стеклу, руки на коленях. За окном было непроглядно темно, словно дальше фонарей, знаков и дорожной разметки начинался глубокий космос. — Все прошло нормально? — спросил Рауль, чтобы нарушить тишину. Она давила. Эмка утвердительно качнул головой. — Во сколько это должно случиться? — Все очень индивидуально, — тускло сказал он. — Никогда нельзя сказать точно. Около пяти. Шести. Может, позже. Может быть, его даже успеют довезти до больницы. Если вообще повезут. — Это опасно? — Нет. Таблетки в норме. Симптомы типичные. Лечить будут стандартно. Это только все ускорит. На вскрытии искать ничего не будут. Самой большой заботой для них станет доказать, что его не били и смерть не на их счету. — Тогда что не так? — спросил Рауль. — Все так, — пожал плечами Эмиль. Дальше они ехали до дома без разговоров. Только у подъезда Эмка попросил его остаться. — Я бы тебя и не бросил одного, — сказал Рауль. — Пожалуйста. Можно я оденусь? — Прямо сейчас? — удивился Рауль. — Я думал, ты устал и хочешь спать. Он вышел в черном. Платье было строгое, прямое и очень закрытое: от середины икр до шеи ни разреза, ни пуговицы, ни складки — только длинный ворот-щель от ключицы к ключице. Он не стал ни краситься, ни убирать волосы, и этот контраст зацепил и тронул Рауля: усталое, с темными кругами под глазами пацанское лицо, крупные, с рельефными венами руки, широкие босые мужские ступни — и черный, облегающий тело трикотаж. — Он еще не умер, — напомнил Рауль. — Неважно, — тряхнул головой Эмка. — Потанцуем? Он включил аудио на телефоне, звук был глухим и немного искаженным, и «Dance me…» Коэна Рауль признал не с первой ноты. — Слушай, ну… это как-то совсем уже пошло и пафосно, — сказал Рауль. — Да плевать, — отмахнулся Эмка. Это оказалось не пошло и не пафосно — рядом с ним ничего не становилось таким. Или Рауль был пристрастен. Это было похоже на выпускной, с которого Рауль свинтил до того, как дело дошло до танцев — потому что ему не с кем было, да ни с кем и не хотелось танцевать. Он притянул Эмку за талию, прижал к себе и повел, как умел. Было страшно отдавить подошвой ботинка голые Эмкины пальцы, но Эмка переступал осторожно и ловко, приподнимаясь на носках и обхватив его за шею. Они раскачивались под музыку, и вряд ли это выглядело красиво со стороны, но Рауль точно попадал в такт, чем гордился, а на остальное и правда было плевать. Рауль зарылся носом в волосы у Эмкиного виска, а Эмка поцеловал его в щеку у мочки уха. — Он позвонил мне, — сказал он. — Звонок, который разрешают сделать, — он использовал, для того чтобы позвонить мне, а не адвокату. Можно было — да, наверно, нужно было — расспросить его о том, что Левон сказал, чего хотел, что ему предъявляют, но Раулю сейчас ничего не хотелось знать. Несколько часов — и он останется в Эмкиной жизни один. — Да плевать, — вернул он фразу. — Сделай погромче.