Четверо похорон и еще одни похороны (в перспективе)

— Левон не сделал мне ничего дурного, конечно, у меня не было обиды на него, но не понимаю, зачем мне присутствовать на его похоронах. — Потому что я хочу, чтобы ты там была, — объяснил Рауль. Мать внимательно посмотрела на него. — Хорошо, — помолчав, сказала она. — Я не люблю похороны, но если ты настаиваешь... Рауль кивнул. В сущности, разговор был окончен. Она снова оглянулась: скользнула глазами по стене с Мариниными акварелями, еще раз осмотрела мебель — из той обстановки, что помнил Рауль, остался только мраморный столик перед диваном — бросила взгляд в окно, остановила на каминной полке с траурными рамками. — С каждым годом ты все больше похож на него, — сказала она, не отводя взгляда от фото. На нем отец был лет на десять моложе возраста смерти. — Мы познакомились, когда ему было столько же, сколько тебе сейчас. Иногда я едва не называю тебя Артуром. — Я могу отдать этот дом тебе, — предложил Рауль. — Если хочешь. — Нет, — твердо помотала головой мать. — Не хочу. Он никогда не был моим. Я не чувствовала себя его хозяйкой даже тогда, когда жила здесь, а сейчас он особенно чужой. Я не буду здесь жить. Она оторвалась от фотографии. — Ты вернешься сюда? — Не знаю пока, — честно признался Рауль. — Скорее всего. Чуть позже. Здесь многое требует переделки. — Может, лучше продать его? — спросила мать. — Он похож на семейный склеп. Те, кто жил здесь, умерли. — Глупости, — улыбнулся Рауль. — Мы же живы. — Эм! — позвал Рауль. Никто не откликался. Он дошел до кухни, кисло улыбнулся суетившимся у плиты Анне и Марго. Кроме них, там никого не оказалось. — Этого нельзя так оставлять, — задержала его Анна, выбежав следом в коридор. — Такой ужасный произвол! Надо писать в прокуратуру. Пусть открывают дело, расследуют, ищут виновных. Сгубили невинного человека! — Да, — кивнул Рауль, — да, конечно. Мы уже написали, куда могли, и не собираемся мириться. Но ты же сама понимаешь: разве в такой ситуации можно добиться правды? Анна скорбно поджала губы. — Бедный, бедный Левон... И все равно, надо бороться. Нельзя сдаваться. — Мы не сдадимся, — пообещал ей Рауль. — И будем добиваться правды. Не видела, где Эмиль? Анна пожала плечами. — Вроде бы он выходил куда-то, — неуверенно сказала она. Ни в холле, ни в прихожей Эмиля не было. Пальто его оставалось на вешалке. Рауль выглянул на улицу. На крыльце курил Алекс. Он слышал звук открываемой двери за своей спиной и боковым зрением видел Рауля, но не повернулся к нему. — Эмиль не выходил? — спросил Рауль. Лениво качнув головой, Алекс медленно затянулся и выпустил дым. Перед ним на перилах в снегу стояла пепельница. День был не очень морозный, но ветреный. Рауль поежился от порыва, прикрыл за собой дверь и шагнул вперед. Алекс никогда не был близок с отцом — отец ни с кем из подчиненных не переходил личных границ — и всегда оставался безмолвным и беспрекословным исполнителем любых поручений: от нейтрально-деловых до самых личных. Но Левон не умел держать дистанцию так, как Артур. Интересно, насколько Алекс был в курсе всего, что происходило между дядей и Эмилем в этом доме — и не только тут. — Что-то нужно? — приподнял бровь Алекс. — Отец ценил тебя, — наполовину вопросительно сказал Рауль. Алекс равнодушно повел плечом. — Не знаю. Он никогда мне об этом не говорил. — И Левон тоже был высокого о тебе мнения. — И он тоже не говорил, — поморщился Алекс. — Я не девка, мне их признания без надобности. Делал, что требовалось. — Теперь их нет. Считаешь, что без них я не справлюсь? Алекс закатил глаза. — Какая разница, что я считаю? — в его голосе мелькнули нотки раздражения. — Я буду работать на тебя так же, как работал на них. Справишься ты или нет, время покажет. И это не моя забота. — Верно, — согласился Рауль. — И на том спасибо. Но я о другом собирался поговорить. Возить меня так, как ты возил отца и Левона, точно не надо, я справлюсь сам. — Я не только шофер, — напрягся Алекс. — И отец, и Левон тоже умели водить машину. А ты что-то слишком самонадеян. — Автомобиль у меня свой, он меня вполне устраивает, — не отреагировав на его слова, продолжил Рауль. — Ни на отцовской машине, ни на машине Левона я ездить не буду. Возьми себе любую — какая больше по душе. Ни в одном завещании ты не указан, и это несправедливо, потому что сделал ты для нашей семьи немало. Не нужна сама машина — продашь или подаришь. Автомобили приличные, оба в нормальном состоянии, сам знаешь. Алекс повернулся к нему: — Серьезно? Рауль кивнул. — Доверенность выписать недолго. Надумаешь продавать, скажешь. Оформим все, как положено. — Ладно, — сказал Алекс равнодушно, — и тебе и на том спасибо. Я бы взял "Инфинити" твоего отца, если она тебе не дорога как память. Только пусть пока постоит тут у тебя в гараже. Продам свою, тогда заберу. — Хорошо. Докурив, Алекс затушил сигарету о снег на перилах и бросил окурок в пепельницу. — Он где-то в доме. Это не мое дело, но, мне кажется, он перестал принимать таблетки. Оставлять гостей надолго было невежливо: съезжающаяся отовсюду родня отца очень тихо, подавленно собиралась в гостиной. Приглушенные разговоры, скорбная атмосфера. Висящее в воздухе по умолчанию родовое проклятье. Пришедшая, как и обещала, мать встретила неожиданно теплый прием. Ее помнили по лучшим временам. Рауль поздоровался с новоприбывшими и оставил гостей на ее попечение. Поднялся на второй этаж. — Эмиль! В прежней Эмкиной комнате мало что поменялось: тот же диван с футбольными мячами, та же дедова кровать у стенки, те же полки, тот же стол — только без компьютера, тот же опустевший шкаф. Рауль подошел, открыл дверцу, опустился на корточки. Прежде заблокированный ящик выполз по направляющим свободно — и так же легко закатился обратно. Рауль вспомнил, как помогал Эмилю собирать вещи под свинцовым, уничтожающим взглядом Левона. Губы и кожа у Левона были бледными, глаза казались светлее из-за суженных зрачков. В какой-то момент он качнулся и прижал ладонь к груди. — С тобой все в порядке? — спросил Эмиль. Левон процедил что-то сквозь зубы длинно и неразборчиво: то ли от боли, то ли от ненависти — Рауль уловил только "нахуй" и "дрянь" — и, пошатнувшись, вышел наконец из комнаты. — Ты не переборщил с дозой? — уточнил Рауль. Эмка медленно оторвал взгляд от двери, в которой исчез Левон, и повернулся к нему. Глаза его блестели, он посмотрел нездорово сияющим, возбужденным взглядом и странно улыбнулся. — Вот сейчас и узнаем. Рауль был раздражен тогда. Сюрпризы ему были не нужны. Он хотел только, чтобы им позволили уехать вместе без скандала, чтобы отец не передумал. Смерть Левона была не к месту и не ко времени. В оправдание Эмиль вдруг подался вперед и поцеловал его в губы — прижался почти целомудренно, только взял его лицо в ладони и долго не отпускал. — Не делай так больше, — сдавленно произнес Рауль, когда отстранил его и смог восстановить дыхание. — Не надо. — Мне шестнадцать, — сказал Эмиль. — Это возраст согласия. Я устал ждать, я... — Неважно, — перебил его Рауль. — Между нами никогда ничего не будет. В ванной Эмиля не нашлось, в Марининой спальне — тоже. — Эмиль, детка, — как можно мягче позвал Рауль, выйдя в коридор. — Отзовись. Я волнуюсь. Он только сейчас отдал себе отчет, что с самого начала знал, где надо искать. В правом крыле дома он не был после того случая ни разу. Несколько метров дались ему тяжело. Эмиль обнаружился в углу — по диагонали от места, где Рауль увидел его в прошлый раз — сидел, поджав к себе ноги и привалившись спиной к стене. Губы у него припухли, нос был красным. В пальцах он сжимал телефон — видимо, с выключенным звуком, потому что мелодии не было слышно, когда Рауль набирал. — О чем волноваться? — хрипло спросил он. — Если я всерьез надумаю выпилиться, я все рассчитаю точно, осечки не получится, и ты не успеешь ничего сделать. В остальных случаях это будет просто выебон, который можно смело игнорировать, не тратя нервы. — Разве ты устраиваешь их не для того, чтобы я тратил нервы и волновался? — спросил Рауль. Уголок рта у Эмки дернулся чем-то средним между больной улыбкой и нервным тиком. — Когда ты бросил пить таблетки? — Не помню. Неделю или полторы назад. Я от них тупею, — сказал Эмка. — А еще, может быть, я хочу, чтобы мне было плохо, об этом ты не думал? Кто сказал, что всем обязательно должно быть хорошо, а иное положение — патология? Плохим людям — им тоже должно быть хорошо? С какой стати? Преступникам, убийцам, извращенцам... Они должны быть счастливы? Или то, что им плохо, закономерно и справедливо? Он поднял взгляд на Рауля. Белки его глаз покраснели, ресницы слиплись. — Ну, скажи, что я ни в чем не виноват. Скажи, что мне не за что себя наказывать. Что тебе еще положено говорить? Что все было честно. Что я имел право... Тварь я дрожащая или... блядь...— он сухо и лающе, в нервном приступе захихикал, подавился, закашлялся и не смог продолжить. Рауль молча протянул вперед руку ладонью вверх. Поняв значение жеста, Эмка прижал телефон к животу и покачал головой: нет. — Скучаешь по нему? — тихо спросил Рауль, сохраняя лицо. Разъедающая горечь цианидом толкнулась в гортань. — Нет. Я его ненавижу. Посмотрев ему в глаза, Рауль коротко двинул подбородком, указывая на собственную руку. Эмиль с усилием оторвал руку от тела и послушно вложил телефон ему в ладонь. В его чертах мелькнул испуг. "Миля", — прочитал Рауль, отмотав сохраненную переписку к началу. — "Милечка, жизнь моя". Он закусил губу. Эмиль внизу еще сильнее вжался в угол. "Просто дай знать о себе. Просто скажи, что с тобой все в порядке". "Я схожу с ума без тебя". Реальная, физическая тошнота подкатила к горлу. Он сглотнул, справляясь с позывом. "Я люблю тебя". "Люблю". "Все ради тебя сделаю. Только скажи". Приторная сладость дряхлеющего чувства рождала омерзение. "Вся моя жизнь — это ты. Я тобой дышу. Я тобой живу". Старческая, обрюзглая нежность растекалась в сиропе слов. Рауль не предполагал, что Левон вообще был на такие способен. Они не вязались с его бульдожьим экстерьером, с его настороженно-недобрым взглядом, с его нахрапом, с его взрывной грубостью и силой. "Все что я делаю — ради тебя". "Мое счастье. Моя радость". "Вся моя жизнь — твоя". "Только позвони". "Только напиши". "Оставь голосовое, я вечность тебя не слышал". "Если не придешь я умру". Рауль усмехнулся. — Трогательно. "Сук" и "тварей" ты поудалял? Эмка осторожно кивнул. — Зачем они мне? Я знал им цену. Его страх перед Раулем, так близко к поверхности лежащий, с такой легкостью появляющийся в любой момент, неизменно ранил. Чем он заслужил? — Его ты так не боялся. — Вообще не боялся, — признал Эмиль. — Тогда почему боишься меня? Я хоть раз давал тебе повод? Эмка растерянно молчал. Рауль машинально повертел телефон в руке. Экран снова зажегся. Он пробежался глазами по слащавой выжимке. А ведь были еще ответы. — Он меня любил, — сказал Эмка. — Я убил единственного человека, который меня любил. — Что? — наклонил голову Рауль, не уверенный, что не ослышался. — Если ты собираешься сказать, что меня любила мать, считавшая меня уродом и сбежавшая от меня в могилу, потому что даже в могиле лучше, чем со мной, — иди нахуй. Если собираешься сказать, что меня любил отец, иди нахуй. Если ты скажешь, что меня никто за всю мою ебаную жизнь не любил... Он закрыл лицо ладонями и замолчал. — Всё? — спросил Рауль. — Кандидатуры закончились? Эмка перетек из сидячего положения, подполз к нему и прижался к его ногам, обняв за колени. — Ты как отец, — сказал он. — Он ни разу меня пальцем не тронул. Но лучше бы бил: мне кажется, тогда я боялся бы его меньше. Ты такой же. Тебе не нужно давать повод. Вас обоих и без поводов сложно не бояться. И невозможно не любить. Когда ты станешь смотреть на меня так же, как он: сквозь или мимо — а рано или поздно ты станешь — я сдохну. — Отец любил только твою мать. Больше никого. Интересно, он слал ей эсэмэски? А мне надо? Тогда ты поверишь? — он тронул макушку Эмки, погладил его по голове, дав успокоиться, тронул за плечо. — Пойдем. Познакомлю тебя кое с кем. Он поправил на нем рубашку и пригладил вихры на затылке. Может быть, то, что сейчас Эмиль был мало похож на себя обычного, было даже к лучшему. Они спустились. — Подожди здесь, — сказал Рауль. Он не стал заходить в гостиную, только кивнул головой, вызывая мать наружу. Она вышла и проследовала за ним в холл с выключенным светом. — Это Эмиль, — сказал он. — Мой брат. Эмиль, это моя мать, Нана. Эмиль застыл посреди комнаты, как манекен: в неестественно непринужденной позе. Мать подошла ближе и слегка задрала голову, чтобы в полумраке рассмотреть его лучше. — Эмиль, — повторила она. — Красивое имя. Ты совсем не похож на Артура, Эмиль. Ты похож на... Она обошла его кругом, как скульптуру, вгляделась и вдруг замерла, лицо ее изменилось, глаза заполошно дернулись к Раулю и обратно, рука непроизвольно поднялась к сердцу. Она судорожно вздохнула и выдохнула. Рауль молчал. —... на свою мать, — слабым голосом закончила она. — Ты очень похож на Марину. — Он не сын Артура, — сказал Рауль. — Но он тоже моя семья. Когда "родственные" поминки были закончены, он попросил Алекса отвезти мать домой — она выглядела уставшей и обессилевшей. Она тронула его за руку, перед тем как выйти на крыльцо. — Я не смогу ненавидеть тебя. Я буду ненавидеть его. — Ты потратила на ненависть половину жизни. Можешь провести и оставшееся время, предаваясь ей. Мне все равно, — сказал Рауль. — Слушайте, а мы ведь зря с вами тогда не поговорили, — бодро произнесли в трубке, как будто продолжая начатую когда-то беседу. Рауль собирался сбросить вызов, разбудивший его по ошибке, но неизвестный абонент продолжил: — И с братом вашим, Эмилем Артуровичем, тоже. Рауль бегло посмотрел на время. — Кто говорит? — Бога ради простите, забыл представиться сразу, — голос с тонкой глумливой нотой показался ему смутно знакомым. — Иванцов Роман Евгеньевич у аппарата. Рауль сбросил с плеч одеяло и приподнялся к изголовью кровати. — Вам известно, который час, Роман Евгеньевич? — Два двадцать пополуночи, — без смущения сообщил тот. — Ante meridiem, если по латыни, — хмыкнул он. — Простите великодушно. Заработался. Динамик был выкручен на максимум, и Рауль слышал даже его дыхание. Очевидно, что, будь у ментов хоть что-то веское: значимое и подтвержденное, никто бы не юродствовал и не будил бы Рауля в надежде на внезапность и спутанность сонного сознания, а значит, Иванцова смело можно было слать, но что-то останавливало Рауля. — Что вам нужно? — спросил он. — Поговорить. Я же сказал. — Ну так говорите, — предложил ему Рауль. — Лично хотелось бы. — Официально? Иванцов издевательски легко и как-то нехорошо хмыкнул и оставил вопрос без ответа. — Я вам там место эсэмэсочкой скину, вы время под себя скорректируйте, если надо, а я уж под вас подстроюсь. И подскочите, окажите такую любезность. Скрытое за клоунскими кривляниями железо в его тоне не давало проигнорировать просьбу и превращало ее почти в приказ. — Кидайте, — не ответив ни согласием, ни отказом, сказал Рауль и отключился. Через несколько секунд телефон пиликнул. Открывать сообщение Рауль не стал. Это мог быть шантаж. Это могла быть попытка вербовки. Это могло быть начало пиздеца, если Иванцов профессионал и фанатик. А на последнее было почему-то очень похоже. — Что там? — хрипло спросил его Эмиль. Он закинул руку назад, нашарил его бедро, обернулся через плечо. — Ничего серьезного. Следак по делу Левона, — сказал Рауль, снова устраиваясь за его спиной. — Хочет поговорить. Нам точно нечего опасаться? — Со стороны медзаключения? Вряд ли. Вскрытие прошло. Причина смерти установлена, и она не криминальная. Даже если назначат повторную экспертизу — без понятия, на каком основании — она выдаст тот же результат. Чтобы что-то найти, надо знать, что искать, и быть при этом довольно узким специалистом. От Эмкиных волос пахло лавандовым шампунем. Рауль просунул руку под его локтем и обнял, притянув к себе за пояс. — Возможно, мы чего-то не учли. "Очень своевременная смерть, — сказал ему Усик после поминок Левона. — Прости, если обижаю". Рауль не ответил, молча согласившись. На него смотрели совсем иначе, он это почувствовал. Он знал всех этих людей давно, работал с ними: под началом отца — как единственный наследник, был правой рукой Левона — как преемник, все знали, что Левон всего лишь регент, временный управляющий, и рано или поздно все получит Рауль. Но и это было не то. По-настоящему, всерьез, как равного его увидели только теперь, когда он остался на вершине своей маленькой пирамиды один. "А вот беспечность, — продолжил Усик, цепко сжимая костлявыми, но сильными пальцами его плечо, — сгубила очень многих резво стартовавших. Молодости свойственно переоценивать свои возможности. Не допускай такой ошибки". "Это про Алекса?" — уточнил Рауль. Он обернулся и поискал взглядом: за своим столом Алекс ел мясо с ножа. "Не стоит пренебрегать его помощью. Он работал с твоим отцом и дядей. Он опытный человек и может уберечь тебя от ненужного риска". Рауль вздохнул — и тогда, и сейчас. — Усик не доверяет мне и постарается держать под контролем. Будет приближать и одновременно отстранять от решения любых мало-мальски значимых вопросов. Ему нужно подгрести к себе всех для большего веса. А я кажусь легким приобретением. Он хочет свою империю и послушных, подотчетных вассалов. "Мне нужна молодая кровь, — сказал он. — Ты мне нравишься. Когда меня не станет, займешь мое место, ты для этого подходишь. А сейчас я тебе нужен. Не будь меня, тебя схарчили бы уже давно с костями и ливером. И никто, даже твой дядя, этому бы не помешал". Доля правды в этом была. Но это было смешно. Раулю хотелось бы знать, скольким людям Усик говорил что-то похожее. — Хочешь, чтобы я... — Эмиль прогнулся в спине, откинул голову и коснулся щекой его лица, потерся, — что-нибудь придумал и для него? — Нет, — подумав, сказал Рауль. — Нет пока. Рано. Он перевернулся на живот, наваливаясь сверху, подминая голое и гладкое тело Эмиля под себя. Эмиль заерзал, выпростал руки вперед, обнял подушку и развел ноги. Рауль поцеловал его в плечо, прикусил упругую мышцу у основания шеи. Приподнявшись на локтях, стянул резинку трусов. Набухающий кровью, твердеющий член лег в выемку между ягодиц Эмиля, еще не полностью открытая головка уперлась в бугорок со светлым, тонким пушком. Рауль толкнулся — слегка, без конкретной цели, прошелся стволом от копчика до промежности. Эмиль с ахающим звуком втянул воздух через рот, вскинулся ему навстречу, подставляясь, прогнулся по-кошачьи. Было странно, что весь дом — большой, пустой и гулкий — был теперь в их полном распоряжении. Можно было не сдерживаться, не бояться быть застуканными или услышанными кем-то, можно было кричать и стонать без страха потревожить и насторожить соседей, можно было не жаться по углам, не одеваться в лихорадочной спешке после, не смотреть тревожно на время. Можно было перегнуть Эмиля через спинку кожаного дивана прямо в холле напротив входа, растянуть на письменном столе в отцовском кабинете или уложить грудью на разделочный в кухне перед широким окном на задний двор и гараж. По-хорошему надо было бы сделать перепланировку: слишком многое напоминало тут о прошлом — давнем и не очень. Хотелось новой жизни с чистого листа, а дом кишел призраками, но Рауль не спешил. Эмиль относился к этому иначе. Однажды в Марининой спальне он, шало улыбнувшись, сказал, что ему нравится, как они все на них сейчас смотрят. Рауль не испытывал ничего похожего, но если Эмилю это добавляло остроты ощущений, почему бы не отложить переделку. — Скажи, что все еще хочешь меня, — попросил его Эмка. — Что тебе не надоело. Что тебе никогда не надоест. Поднявшийся на колени Рауль снова наклонился к нему и, подхватив под грудью, потянул на себя. Эмиль прижался к нему спиной, откинул голову ему на плечо, Рауль поцеловал его в подбородок, в ухо, в открытый ждущий и ищущий рот. Эмиль завел назад руку, обнял его за шею. Он не дрочил себе, скорее наоборот, пережимал, сдерживая подступающий слишком быстро оргазм, и это польстило самолюбию Рауля. Он оттеснил своей ладонью Эмкину кисть и стиснул — член у Эмиля был немного тоньше, но подлиннее его собственного. Эмиль закрыл глаза, убрал руку с затылка Рауля. Нагибая, Рауль подтолкнул его обратно к постели. — Выбери наряд. И всякое там к нему, что нужно, — отрывисто, между рывками сказал он. — Сходим куда-нибудь. Отметим свободу.