requiem for a dream

‎ вся последующая неделя для чонгука проходит в непроглядной суете - за неимением самого нужного вероятность разглядеть дальнейшие прогнозы неизменно сводилась к нулю. он быстро свыкается, давясь рутиной, следит за состоянием тэхена и берет себе в привычку видеть в каждой его ране и ссадине что-то запредельно ужасное. от подобных признаков явного помешательства и синдрома озабоченного родителя у юнги появляется условный рефлекс - выходить покурить на балкон всякий раз, когда чонгук сломя голову бежит в квартиру этажом ниже, чтобы убедиться в отсутствии ухудшений и в том, что тэхен действительно идет на поправку - то есть примерно десять раз на дню. чонгуку, если честно, только в радость, в конце концов тэхен сам настоял на том, что ему будет лучше в своей квартире, а вот юнги с этого фарса блевать тянет. от вида брата, беспокойно собирающего очередной состав лекарств и вещей, нужных тэхену, - в горле першит и температура подскакивает до предела. кричать хочется безбожно, закрыть дверь на тысячу замков, поставить на его теле печать принадлежности, лишить возможности контактировать с внешним миром. вот только он знает, что нельзя. чонгук никогда не принадлежал и не мог принадлежать ему. от частых перекуров юнги сажает иммунитет, кашляет слишком часто и сильно. он даже как-то говорит об этом чонгуку, когда тот в очередной раз собирается навестить тэхена: - вот ты с ним возишься, а я, возможно, скоро от рака легких сдохну - будете потом вместе со своим дружком на моих похоронах панихиды воспевать. - курить меньше надо, - говорит чонгук совсем очевидно, вызывая у юнги глухой смех. нет, ну вот совсем бесполезно. чонгуку тоже нелегко. весь этот театр с заботой не лезет ему в горло, застревая где-то посередине, потому что каждый день за дверью его встречает совершенно худое, осунувшееся, будто бы прошедшее многолетнею каторгу, тэхеново лицо. с абсолютно бесцветным взглядом, потерявшим вкус к жизни, опустошенным, неродным, н е т е м. этот взгляд смотрит сквозь, не узнавая в человеке напротив чонгука. он анализирует, щурится, перебирает искомые варианты, а сам тэхен позже падает в руки напротив с протяжным воем. и так каждый день. первая встреча - самая трудная встреча. ее нужно перетерпеть, пережить, ее нужно выждать. вместе с ним. и чонгук терпит. тэхен в его руках внезапно маленький и беззащитный, плачет надрывно, рвет на себе волосы. от такого тэхена в сердце щемит, и чонгуку на самом деле - правда-правда -очень сильно хочется забрать всю его боль себе, перефильтровать, пережевать, перемолоть и выпустить наружу в виде смеха и счастья. потому что он догадывается - может быть и не до конца, но частично - что является причиной всего этого: этих бесконечно огромных мешков под глазами, затянутых до самых ладоней рукавов, нездорового цвета лица, плача, криков, "они снова приходили" и "я так устал, чонгук." тэхен никогда не позволял прикасаться к себе под одеждой, не считая того вечера, когда у обоих слегка прорвало крышу, он никогда не рассказывал ни о чем конкретном, не объяснялся - слишком загадочный, слишком странный, слишком таинственный. и ведь на самом-то деле чонгук просто идиот, ведь встреча на том самом перекрестке была далеко не случайностью, случай на вечеринке - не просто действием алкоголя, а раны на теле избитого тэхена - не последствием обычной драки. он каждый день пытается побороть в себе слабость, хочет расспросить его обо всем, задавить морально, но каждый раз проигрывает в борьбе с самим собой, завидев едва дышащего тэхена на пороге квартиры. в такие моменты весь поток слов застревает у чонгука в глотке, и он давится ими, как совсем недавно давился словами чака паланика, а тэхен смотрит. на нем огромный, мешковатый свитер, спортивные мятые шорты, губы привычно искусаны, в глазах мысленное "прости, пожалуйста", и он правда не собирался озвучивать их вслух, но: - прости, пожалуйста. а дальше - атомная война. чонгуку еще не доводилось слышать такой высокий плач, сопровождаемый разрывающим сердце воем. как будто бы вот-вот - и стекла побьются, как в фильме, и вазы, и зеркала. но все, кроме давно-сломанного чонгукова сердца, оставалось целым. ему было больно, обидно и страшно за тэхена. за то, что не мог ничем помочь, ничего сделать. только сидел глупой тушкой на полу, притянув его к себе и гладил по немытым и спутанным волосам: депрессия делает с людьми ужасные вещи. обычно тэхен успокаивался за пятнадцать минут, но тут ему почему-то потребовалось всего десять. и лежа там, в пропахнувшей кремом для обуви прихожей, чонгук понимал, насколько сломанным и разрушенным был этот мальчик. в его глазах - трагедии и разрушенные руины прошлого; он глубоко ошибся, когда повелся на идеальную оболочку и счел ее за константу, ведь сделав это, чонгук совсем забыл о той части, где людям присуще свойство чувствовать и быть настоящими. - я вообще-то терпеть не могу плаксивых мальчиков, но когда плачешь ты...мне просто очень хочется тебя поцеловать. и целует на самом деле. собирает смешинки с соленых тэхеновых губ, улыбается сам, чувствуя себя глупой школьницей - будто бы на "раз, два, три" придется открыть глаза и разбежаться по кабинетам, пряча раскрасневшиеся щеки в потных от волнения ладонях - кладет руки на чужие смертельно худые ребра, чувствуя напряжение, но не сопротивление, и целует снова. целует так отчаянно, так горько и быстро, но вместе с тем сладко и вязко, что у обоих дрожат руки, что оба впервые за такое долгое время наконец чувствуют себя живыми - действительно живыми - целостными, может быть даже чуточку счастливыми. тэхен прячет улыбку в изгибе чонгуковой шеи и чувствует, как приятно от нее сводит лицо - чонгуку он не противен, не омерзителен - чонгук его поцеловал. он - ребенок, находящийся в порыве эмоций - оставляет неловкий поцелуй на шее - почти что мажет губами по коже - и под воздействием валиума засыпает, зацепившись за чонгуковы пальцы, как за спасательный круг. "не оставляй меня" // a few days ago числа путаются друг в друге, оставляя листы календаря либо неснятыми, либо оторванными на месяц вперед, слякоть за зашторенным окном вселяет небывалую тоску и отбивает желание выходить на улицу вообще. тэхен лежит на кровати, спустив голову вниз; свет проникает через щели и неприятно режет полу-слипшиеся веки. затхлость. сгнивание. по полу разбросаны использованные шприцы для введения внутримышечно и внутривенно, ампулы, пакетики с тяжелой наркотой - ничего не меняется, все до тошноты одинаково. штырит двадцать минут от силы - с каждым разом эффект идет на убывание. тем не менее, тэхен за эти 1200 секунд успевает впитать в себя запах морского бриза, щекочущего раскрасневшийся нос, успевает коснуться кончиками шершавых пальцев поверхности морской глади, окунуться в нее с головой, рассмотреть макромир сверхчувствительным зрением, и под конец - захлебнуться. пропустить через себя разрывающих органы живых тварей, выходящих изо рта вместе с внутренностями, стать для них тоннелем с двумя концами, перекричать сирен, прочувствовать боль в совокупности с эфемерным наслаждением, проснуться. оттереть пот, избавиться от оддышки, покурить, прийти в себя. привычное расписание, своеобразный сеанс в 5d кинотеатр, гарантирующий зрителям особые ощущения и пост-эффект в виде галлюцинаций. "ваш билет" "а что, если в один конец?" "наша компания связана с похоронным бюро, можете не беспокоиться об этом" "о, тогда хорошо." тэхен всегда надеялся на конечную остановку, но никогда не превышал дозу - тешил себя мнимой фортуной, думал, что придет само. но оно не приходило. лишь изредка дразнило припадками, сопровождаемыми пеной со рта и видениями в виде тех самых плохих людей. тэхен на ватных ногах поднимается с пола и плетется на кухню. смотрит. газовая плита испачкана в прогоревшем жире столетней давности, в чайнике накипь и едва заметная плесень на керамических стенках, стол покрыт тонким слоем пыли - он и не помнит, когда в последний раз готовил у себя дома, когда нормально ел, не прибегая к помощи чонгука. внезапно щипает в глазах, нос дергается совсем как у побитого пса - прорывает не по-детски. жалость к себе, противоречиво приправленная ненавистью и беспомощностью давит безбожно - от такого контраста ему вдруг захотелось закопать свою гнилую тушку заживо, поставить на могилке крест, замести следы. тэхен оттирает выступившие слезы и тянется за баночкой с лекарствами. одна, вторая, третья таблетка сыпется в его ладонь, взгляд расфокусирован, пытается сосредоточиться. он валится на стул с шатающейся ножкой, дышит рвано, чувствует чье-то присутствие. - так-так-так, - смертельно звонкий голос хосока прорезает воздух на две части, - опять витаминками сознание притупляешь? и самому не хуево ли? тэхен повторяет про себя, что главное не поднимать взгляд, главное - не смотреть, не отвечать и не реагировать на провокации. но проигрывает в тот же момент, когда слышит щелчок зажигалки. хосок сидит напротив него в своей черной кожанке, с закругленными очками, съезжающими с переносицы и с зажатой меж зубов rotmans. улыбается гадко, причмокивая сигаретой, смотрит с вызовом, ухмыляется. - я тоже рад тебя видеть. вижу, времени не теряешь, - он указывает на воспаленные тэхеновы предплечья, в этот раз не закрытые рукавами свитера, и, заметив потерянный взгляд, оголяет пожелтевшие зубы. - а чонгук небось думает, что ты тут вылечиваешься, на поправку идешь, да? глупый. - что тебе нужно? - цедит тэхен. - он тут для того же, для чего и мы все, - разворачивается и видит в проеме облокотившегося о дверной косяк чимина, за которым стоял намджун, обнимающий его со спины, - для напоминания. - спасибо, друг, - хосок подмигивает чимину и выбрасывает сигарету в открытую форточку, - так вот, тэхен. время идет - не резиновое. растягивать то, с чем в любом случае придется столкнуться - бессмысленно. ты-то об этом знаешь лучше, чем кто-либо другой. только почему-то используешь такую выгоду против себя. детский инфантилизм, никак иначе. - пойми уже, милый, что таким образом ты только себе хуже делаешь, - добивает чимин, - привыкаешь к нему, цепляешься, ищешь в нем своего апостола. и для чего это всё? чтобы в конечном итоге воспевать тобой убитого на похоронах и целовать посиневшие ноги? у тэхена дрожат руки, образ чонгука проплывает перед глазами, щиплет, разъедает роговицу кислотой. он не может, это выше него, он не готов. - не тупи, тэхен. опомнись, - руки намджуна ложатся на его плечи, массируют медленно, будто пытаясь снять стресс, но каждое его прикосновение походит на иглоукалывание по неправильным точкам - оно жжется, колется, отдается давлением в висках. - избавишься от лишнего груза - достигнешь новых высот. а доза? ты помнишь, что тебе обещали за смерть мальчишки? - жизнь одного человека не стоит ничего, - обрывает хосок, прикуривая вторую по счету сигарету у чимина, - я таких повидал за тысячи. они умирали у меня на руках, тэхен. одна пуля, одно ножевое, один удар по солнечному сплетению - все это условности. в этой жизни каждый сам за себя, нужно уметь перебарывать страх и проходить естественный отбор. - ты может быть и думаешь, что нуждаешься в чонгуке, - чимин садится на его колени, но тэхен не чувствует особой тяжести, - думаешь, что он твой принц на белом коне, взывавший спасти несчастного торчка, но знаешь что? это всё сказки. в реальной жизни ты можешь полагаться только на себя, - он внезапно становится ближе и шепчет в самое ухо, - нам ты тоже не должен верить. только тихо. а затем встает. проходят минуты, три силуэта уходят также быстро, как и пришли. наставляют, но не прощаются, одаривают напоследок символичными знаками. хосок уходит первым, не делает ничего, только бросает ледянящий взгляд и скрывается за дверью. чимин оставляет невесомый поцелуй на бледных губах, смотрит в глаза проникновенно, повторяет те слова. у намджуна в глазах - многообещающая буря, атомные взрывы и минные поля. тэхен на секунду думает, что их любовь с чимином совершенно необъяснима, но оправдана - такие разные, но от того и дополняющие друг-друга по частям, воссоединяя в единое целое. намджун затачивает кухонный нож о кремень и резко очерчивает линию на тэхеновой шее, оставляя на паркете красные пятна. раз, два, три. тэхен дышит тяжело, тянется за таблетками, чтобы забыться во сне, но, обнаружив пустую банку, давится воздухом и собственным сумасшествием. нож в его правой руке оттдается слабой пульсацией. // хосок - холод, отрешенность. чимин - честность, искушение. намджун - ненависть, алчность. // чонгука охватывает дежавю, длинной в секунду, он смотрит вперед себя и будто бы совсем не дышит. тэхен - его сломанный, маленький тэхен -выглядел так, словно только что сбежал со страниц модного журнала. его лица больше не касались тени усталости и голода, губы были вытянуты в легкой улыбке, а на теле вместо привычной мешковатой одежды красовался смокинг цвета бордо. чонгук смаргивает наваждение, вытирает мыльные руки о джинсы - тэхен постучался тогда, когда тот был немного занят уборкой - и пытается прийти в себя. - твою мать, чувак, - присвистывающий за чонгуковой спиной юнги выводит того из транса, - тебя подменили? "три часа в ванной, боль при соприкосновениях с водой, отрезанные дрожащими руками волосы, костюм, украденный в магазине, тонна тоналки, чтобы скрыть нездоровый цвет лица, доза перед выходом, чтобы стоять на ногах... нет, не подменили." - ебануться можно, - как бы поддерживает чонгук. - ты не хотел идти на свидание, так что свидание пришло за тобой само, - тэхен пытается улыбнуться как можно ярче, пряча страх за маской, и подмигивает, превращая образ когда-то сгнившего в чужих глазах принца в тот, что на самом деле вышел из сказок - в идеальный и лишенный всякой червоточины. ‎