Сошедший с ума ветер

      Боль дерёт изнутри, распарывая бледную кожу груди, проламывая крепкие кости рёбер и врезаясь в самое сердце. Как будто стая бешеных собак вгрызаются в плоть, норовя вырвать кусок посочнее. Долго, безнадёжно. Это её собственный, индивидуальный ад, который не остановить и даже не заглушить.       Это смерть мгновенна, а боль — нет.       Позади была боль, потеря и смерть, а впереди неизвестность и чёрная зовущая бездна. Страшнее всего оказалось то, что тьма окутывала даже разум и душу. Она звала. А где-то там, под рёбрами находится незаживающая рваная рана, которая остротой скальпеля обещает быть вечной. За спиной нет ничего, кроме смерти, а впереди нет дороги, ведущей к свету. Впереди только тупик…       В голове была мутная пустота, и казалось, что вокруг не осталось ничего, кроме медленно плывущего навстречу тумана и темноты. Постепенно сознание вернулось, заменив собой едкую боль — или, скорее отогнав её на задний план, потрошить остатки хороших воспоминаний — но эмоции от случившегося, как не удивительно, разгорались с новой силой. При каждом вдохе воздух врезался в горло так, будто она глотала гвозди. Все же знают — гвозди дозировать и жевать надо, а ещё лучше вбивать в самое сердце, где мишень для пули очерчена. Методично забивать тяжёлым молотком, каждый раз вгоняя вглубь и разбрызгивая кровь.       И за всем этим была глубочайшая пропасть, в которую с головокружительной скоростью падал её мир, наполняясь таким знакомым и страшным чувством.       О-ди-но-чес-тво.       Её воля ослабла, словно тонкая струна, на которую повесили всю тяжесть мира, и на Таню навалилась свинцовая усталость. Осталась только гнетущая, изнуряющая усталость, а вместе с ней медленно, но верно подступала грызущая тоска.       Витя…       Сквозь эту боль — как бы сквозь лёгкую водную рябь — она видела его, освещённого далёкой призрачной зарницей. Его неподвижное каменно суровое лицо, такое восковое в колеблющемся свете чёрной ночи. Что-то в глубине сердца исчезает — но тут же возрождается вновь, пронизывая болью измученное сердце и сбивая дыхание.       Стоп! Всё, потом созвонимся — вот и всё, что осталось у Тани от прошлого, о котором она не хотела и не должна была забыть. Словно рану, нанесённую этим воспоминанием, невозможно было заживить, и оно гнило в ней, отравляя каждую клеточку тела. Нет, Витя, никакого «потом» уже не будет. Никогда.       Все круги ада Таня проводила в гордом одиночестве. Голова гудела, как сраная трансформаторная будка — не лезь, убьёт и правильно сделает — зато мысли приходили довольно ясные. Казалось, целая жизнь одного человека оборвалась и не оставила после себя кроме тошнотворного флёра подвига. И кому от этого, спрашивается, стало лучше? Но командованию было плевать на Витю. Им было плевать на расходный материал, который можно будет заменить другим каплеем уже на следующий день. А то и к вечеру. Кажется, им никогда и дела не было до гибели своих, когда на кону маленькая победа в бесконечной войне. Ну, да, думала Таня, ведь у него работа такая за Родину умирать, ничего не попишешь и всё такое. Вот только в голове крепилась уверенность, что умер Витя за глупость и неосторожность.       Теперь Таня ненавидела его работу ещё больше, до зубного скрежета, слёз в уголках глаз и настолько плотно сжатых кулаков, что ногти с аккуратным маникюром впивались в ладонь. Это была чистая, концентрированная ненависть, подпалившая каждый нерв в теле и заевшая в голове. Звуком пенопласта по стеклу. И сейчас Таня знала, что нужно сделать. Вот только найти в себе сил хотя бы купить билет во Владивосток не получалось. Какой-то внутренний надлом ныл и саднил в ожидании обезболивающего.       Цвета за окном стремительно меняются в пределах синих тонов от ясно голубого дневного до глубокого синего ночного и обратно. Не меняются лишь меловые облака над её головой, которые выглядят так, словно следы от взрывов атомных бомб.

***

      Таня летит на похороны во Владивосток, старательно игнорируя тошноту, стремительно обострившуюся на борту самолёта. Она с утра ничего не ела, но причина была явно не в еде авиакомпании. На земле легче не становится, наоборот, возникает дурацкое ощущение, что земное притяжение усилилось ещё больше. Таня надеялась обернуться одним днём, чтобы пребывание в городе, в котором их столько всего связывало, не превратилось в удушающую удавку на шее. Такую шершавую, из старых выцветших ниток. Но Тане нужно быть сильной. Иначе какой ещё быть с такой-то судьбой. Ради себя, ради светлой памяти о Вите и ради… Виктора Викторовича. В жизни Тани оставался смысл, неразрывно связанный с погибшим женихом, чему она была безумно рада. Иначе держаться сил бы не осталось, несмотря на всю мнимую поддержку со службы Вити. Высшее руководство предпочло откупиться какими-то выплатами и льготами, хотя де-юро Таня с Витей даже расписаться не успели. Человеческую поддержку она, пожалуй, слышала лишь от родителей Вити и от Маши, позвонившей один раз и искренне наплакавшей в трубку. Её тоже понять можно, новая жизнь началась с поступлением в академию, а тут такие кошмарные отзвуки из старой.              На похоронах пальцы одной руки неловко теребят обручальное кольцо на другой. Кто-то вообще может быть готов к такому? К ужасному могильному холоду, который впитался в кладбищенский воздух? К ощущению сыпучей земли в ладони? К тому чтобы увидеть родное, но такое бледное лицо в последний раз перед тем, как над ним захлопнется деревянная крышка гроба? Нормальные люди к такому не готовятся, а столкнувшись, справляются как могут. От невыносимости церемонии Таня всё чаще смотрит по сторонам, натыкаясь на знакомые понурые лица. Всё же росли они вместе, так что знакомых делили надвое. Многих из присутствующих она знала лично, кого-то приходилось вспоминать и сопоставлять с рассказами Вити. Так себе повод что для встречи, что для новых знакомств. Один из сослуживцев Вити, тоже здесь. Кажется тот, которого он называл самым неуправляемым и выматывающим. Коля вроде. — Ну ты как? — он чуть придерживает её за локоть, вынуждая не убегать от разговора. — Держишься? И ведь главное, никаких показных сочувствий, которыми разбрасывались все, кто узнавал, что Танин жених погиб. Никаких пафосных слов о трагизме этой утраты, которыми грешат обычно люди, едва знавшие умершего. А ведь Коля-то был практически единственным лучшим другом Вити. А ведёт себя тихо, как настоящий скорбящий человек. И пожалуй за эту немую грусть в океане горя на показ от простых знакомых и соседей Таня ему благодарна. Коля не строил из себя мученика или заложника ситуации, явно просто прилетел попрощаться с другом и в последний раз отдать честь. — Держусь, — хмуро отвечает Таня. — Слушай, я из-за тебя Витяз… Витю задирал немного. Ты уж прости, — Коля вздыхает и с силой переводит взгляд. — Перед ним я как-то не успел… Вот, хоть перед тобой… — Я уверена, он не держал на тебя зла, — тихо отвечает Таня. Ремарка коллеги Вити её слегка задевает, но в общем и целом не очень волнует. Всё же это колючее заявление от человека, который не особенно фильтровал свою речь, было не самым худшим событием за это время. Таня чуть ободряюще качает головой, не найдя в себе силы злиться. Тишина становится монотонной и какой-то заглушенной, словно их жизни тоже застыли здесь вместе с Витиной. Только они ещё вдыхают это воздух, а Витя уже под землёй. — Не знаю, говорила ли вам Маргарита Степановна… — Таня цепляется за одну-единственную новость, вроде бы подходящую в тему. — Я жду ребёнка. — О, — губы Коли округляются, становятся похожими на произнесённую букву. Лицо у него довольно глуповатое. — Он знал? Она отрицательно качает головой и отводит взгляд на свежую ограду могилы. Такую чёрную витиеватую. Почему-то уже сейчас в Танину голову лезут мысли, что мыть такую или через несколько лет красить такую ограду будет сложно и муторно. Вот она какая стадия принятия… — Слушай… Если че понадобится, ты правда говори… — тон был у Коли успокаивающий такой, монотонностью забирается под корку и нежит нервы. — Это не из вежливости предлагаю, я серьёзно. Витя мне кучу раз жизнь спасал. Потом он требует телефон, практически в приказном порядке и вбивает свой номер телефона, ещё раз напомнив о том, чтобы звонила в любое время. И по какой-то причине Коле Таня верит куда больше, чем в показное сочувствие Маргариты. Эта его твердолобая решимость подкупает симпатией, и в общем-то она думает, что Коля неплохой малый. Тане хотелось бы, чтобы ему больше не приходилось оказываться на кладбищах: ни вы качестве мёртвого груза, ни хороня боевых товарищей. Коля впервые обнимает женщину и не чувствует от этого абсолютно ничего. Противоестественно даже как-то. Таня для него всегда была девчонкой Витязя, словно он был объединяющей точкой, в которой их перепендикулярные прямые сходились лишь раз в этой плоскости.